– Как пожелаете. – Отдав команду и щелкнув хлыстом, Уоринг снова послал Зефир вперед. Его это не волнует. Нисколько. И если Изабель больше никогда не приблизится к лошади, то он все равно сделает то, для чего его наняли. Ничего меньше, и, черт побери, ничего больше.

Двадцать минут спустя Салливан завел Зефир обратно в стойло. Отказавшись от многочисленных предложений со стороны помощников конюха, он сам накормил и напоил кобылу. В собственных конюшнях у него были работники, выполнявшие такие рутинные действия как эти, но он обнаружил, что ничто не способствует вдумчивым размышлениям, как кормление и чистка лошади.

– Вы рисуете?

Он вздрогнул, настолько близко Изабель оказалась позади него. Чтобы скрыть это движение, он снова провел щеткой по гриве Зефир.

– Конечно, я рисую, – проговорил Салливан, продолжая стоять спиной к девушку, которая должна была стать его заклятым врагом, но вместо этого она нравилась ему – даже несмотря на плохой вкус в выборе поклонников. – Каждый вечер между выгребанием навоза из конюшни и починкой седел.

– Ничего вы не выгребаете. И я задала вам вежливый вопрос. Пожалуйста, дайте мне вежливый ответ.

Салливан поднял ведро и щетку и вышел из стойла, заперев его за собой.

– Это приказ, миледи?

– Если… если бы я отдала бы вам приказ, то только ради того, чтобы вы снова поцеловали меня.

С громко стучащим сердцем он повернулся к Изабель.

– Что?

– Вы слышали меня, мистер Уоринг.

Румянец на ее щеках сделался гуще, ее дыхание участилось, несмотря на надменное выражение на лице. Быстро оглядевшись, чтобы удостовериться, что внутри конюшни никого нет, мужчина уронил ведро. Она подпрыгнула от этого звука. Салливан проигнорировал ее движение, вместо этого стянув одну за другой тяжелые рабочие перчатки и швырнув их на край ведра.

Он все утро мечтал прикоснуться к ней. Шагнув вперед, Уоринг обхватил ладонями ее гладкие щеки, запрокинул ее лицо вверх и накрыл ртом ее губы.

У нее был вкус чая и тоста. За всю жизнь ничто и никогда так не опьяняло его. Ее руки запутались в манишке его рубашки, притягивая его ближе, погружая его в ощущения. Салливан дразнящим движением раздвинул ее губы, погрузившись глубже в ее мягкость и тепло.

Стон Изабель заставил его прийти в себя. Тяжело дыша, Салливан оторвался от ее рта. Ради Бога, они стояли посреди треклятой конюшни. Конюшни, принадлежавшей ее семье. Кто угодно мог увидеть их. И потом ему пришлось бы узнать, что существуют гораздо худшие вещи, чем быть пойманным на воровстве у аристократов. А именно, когда тебя ловят на воровстве добродетели их дочери.

Отцепив ее руки от своей рубашки, он отступил назад.

– Надеюсь, что это доставило вам удовольствие, миледи, – сумел выговорить он грубоватым тоном. Уоринг всего себя ощущал грубоватым, неотесанным. Ему хотелось вытереть рот рукой, но ему пришлось бы тереть намного сильнее, чтобы избавиться от желания к ней.

Изабель откашлялась.

– Во всяком случае, это было намного лучше, чем в прошлый раз, – ответила она, ее голос был таким же нетвердым, как и у него.

То, что было в последний раз, не стоит игнорировать. Салливан встретился с ней взглядом.

– Рад услужить вам, миледи.