— Знаешь, а ведь у нас могут быть близнецы, — отвечаю я, просто чтобы поиздеваться над ним. Теперь его уверенность померкла. Дженнингс протягивает руку и хватает тест. — В домашних условиях этого не определить. Нам придется подождать до первого ультразвука. Моя мама была на шестом месяце, когда они обнаружили второе сердцебиение. Черт, а ведь правда, вполне могут быть близнецы.

— Хорошо, — откашливаясь, произносит он. — Два по цене одного было бы замечательно.

— Два по цене одного? Я что, по-твоему, вынашиваю двойную упаковку шоколадного бисквита?

— А как еще мне это назвать? — Дженнингс пожимает плечами, не обращая внимания на мою реакцию. — Мне почти сорок, милая, и я буду рад иметь сразу двоих детей.

Черт возьми.

Уверена, он специально употребляет английские словечка, когда я злюсь на него. Знает, что это моя слабость. Достаточно сказать «без задних ног» и «выпотрошенный», и ему все сходит с рук.

Неожиданно до меня доходит, что ребенок будет британцем.

Знаете, что в этом хорошо?

Все.

Нет, я в курсе, что американские малыши ничем не отличаются, но у британских крутейшие имена. Поппи и Пиппа. Амелия и Исла. Оскар и Джордж. Ну, не считая Джорджа. И они говорят с британским акцентом… Ребенок с британским акцентом, у которого случится истерика в «Уайтроз» будет раздражать в сотню раз меньше, чем американское дитя в «Уолмарте». Это факт. Минуточку…

Боже.

Мой.

— Они будут называть меня мамочкой, — говорю я и, спустив трусики, сажусь на унитаз. Мне даже наплевать, что Дженнингс стоит в ванной. Мы уже достаточно женаты, чтобы не стесняться ходить друг перед другом в туалет. Я протягиваю руку, и Дженнингс подает мне палочку.

— Э-э, да. Полагаю, что да. Но мы можем научить его называть тебя мамой.

— Нет! — качаю я головой. — С ума сошел? Я должна быть мамочкой! — пописав на тест, я надеваю на него колпачок и кладу на тумбу. — Не смотри на него без меня! — предупреждаю я и смываю за собой. Потом натягиваю трусики и мою руки. Дженнингс не двигается с места и продолжает стоять, прислонившись к стене. — Шестьдесят секунд уже прошло?

— Нет, только четырнадцать.

— О.

Я пристально смотрю ему в глаза три секунды, а потом теряю терпение и подхожу к тумбе. Ставлю на нее локти и кладу подбородок на кисти рук. Дженнингс пристраивается за моей спиной, опускает руки по обе стороны от моих и наклоняется.

— Не отвлекай меня, — говорю я. Когда он находится так близко, все всегда заканчивается сексом.

— Я ничего не делаю, — отвечает он. Его дыхание щекочет мне шею, и у меня в животе порхают бабочки, которых становится больше, когда на его губах расплывается улыбка, и он прижимается к шее губами. Потому что результаты готовы. Две полоски. Две очень четкие полоски, тут уж никаких сомнений.

Я разворачиваюсь и обхватываю его талию ногами. Мы оба улыбаемся и смеемся. Дженнингс несет меня из ванной в спальню.

— Ты больше не сможешь этого делать, — ворчу я.

— Делать чего? Заниматься с тобой любовью посреди дня? Уверен, ребенок в это время будет спать.

— Нет, глупый. Ты больше не сможешь носить меня вот так, — мои руки лежат у него на плечах, а пальцы переплетены за шеей. Я смотрю на расстояние между нашими телами, а потом снова на него. — Я не помещусь.

— Хм, скорее всего, нет, — Дженнингс с порочной ухмылкой бросает меня на кровать, и я подскакиваю на пружинистом матрасе. — Буду носить тебя боком. Что скажешь?

— Ты сейчас должен меня успокаивать, — я морщу нос и прищуриваюсь. — И врать. Говорить, что я наберу не больше стоуна,⁹ и незнакомые люди будут восхищаться моей стройной беременной фигурой.

Женщины на работе говорят о весе в стоунах. Не знаю, сколько это в фунтах, но мне нравится мысль о том, что нужно скинуть всего один стоун.

Я работаю не на Дженнингса. На этом настояла я. У меня ушли месяцы, чтобы найти работу, когда я переехала в Лондон. Мне очень хотелось спрятаться в норку и признать поражение, но я продолжала идти вперед. И наконец устроилась в дизайнерскую фирму. Я узнала очень много нового, и мне все нравится. Пока это идеальный вариант.

Конечно, Дженнингс продолжает настаивать, чтобы я работала на семейную корпорацию. Говорит, что я великолепна, и компания многое теряет без моего таланта. Завлекает меня рассказами о том, как мы будем вместе ходить на работу и устраивать тайные свидания в его кабинете во время обеда.

Однажды я соглашусь. Но сначала реализую себя как профессионала сама. Всему свое время.

— Скорее, два-три стоуна, — отвечает Дженнингс. — Мне кажется, что ты наберешь два-три стоуна.

Вау. Звучит многовато.

— Но из них целый стоун будет весить ребенок?

— Надеюсь, что нет. Ради твоего же блага.

— Не очень ободряюще, — все-таки мне стоит посмотреть, сколько это в фунтах.

— Ты будешь самой восхитительной и роскошной беременной женщиной, которую когда-либо видел Лондон. Все остальные женщины будут тебе завидовать, а каждый мужчина не старше восьмидесяти лет станет мечтать оказаться на моем месте.

— Так-то лучше.

Я ложусь на кровать, а Дженнингс устраивается рядом. Он кладет руку мне на живот, и я накрываю ее своей ладонью. Мы пристально смотрим друг на друга. Он собственнически и в тоже время нежно поглаживает мой живот.

— Ты будешь восхитительной. Мне постоянно будет хотеться коснуться тебя.

— Правда?

— Обещаю. Я уже с нетерпением жду, чтобы увидеть, как изменится твое тело.

— Да? — вот это новости. Нет, Дженнингс говорил о детях, но без давления. Он уважает мое желание сделать карьеру в новой стране и терпеливо ждал, когда я будут готова. В общем, мы говорили об этом теоретически, но такого я не слышала.

— К лету ты станешь огромной, и я накуплю тебе кучу сарафанов для беременных.

— Как мило. А я буду любить тебя, даже когда ты облысеешь, — у него отличные волосы, но это единственное, что пришло мне на ум.

Дженнингс смеется.

— Ты поправишься, потому что носишь моего ребенка, а у меня, глядя на это, будет стояк.

Черт. Он говорит как пещерный человек. Но, честно говоря, меня это немного возбуждает.

— Гордишься собой? — как можно невиннее спрашиваю я, пытаясь сдержать ухмылку.

— Потому что заделал тебе ребенка?

— Да.

— Очень.

Я начинаю хихикать, но внезапно меня осеняет.

— Подожди, — я сажусь и пристально смотрю на Дженнингса. — У меня будет ребенок в Англии.

— Да. Именно так.

— А у вас это происходит так же?

— Что именно?

— Роды.

— Полагаю, это везде происходит одинаково, милая.

— Но в этой стране даже не знают, что такое соус ранч. Все совсем по-другому.

— Не знаю, какое отношение это имеет к делу, но я закажу тебе ящик салатной заправки, и ты получишь ее до родов.

— И здесь никто не хранит яйца в холодильнике.

— Это тоже не имеет никого отношения к родам, но мы можем еще раз обсудить эту тему.

— В этой стране не празднуют День благодарения, и никто не ест тыквенный пирог, — я спрыгиваю с кровати и начинаю ходить из угла в угол.

— Вайолет, ты не любишь тыквенный пирог.

— Дельное замечание, — соглашаюсь я.

— В Англии устраивают послеобеденное чаепитие. Тебе ведь нравятся мини-сэндвичи и разные пирожные.

— Тоже верно, но какое отношение это имеет к родам?

— Никакого, — Дженнингс качает головой. — Я думал, что мы просто говорим о различиях между нашими странами.

— Нет, малыш. Я говорю по существу.

— Конечно, — он кивает и даже не смеется надо мной — это очень важная черта в моем муже.

— А если что-то пойдет не так? Если у меня начнутся роды, а они скажут: «Прости, Вайолет, но тебе нужно было заранее зарезервировать палату, поэтому рожай-ка ты сама».

— Навряд ли такое может произойти в Англии. Да и вообще где-либо.

— Никогда нельзя быть уверенным.

— Вот что я тебе скажу, — Дженнингс садится на кровати и серьезно смотрит на меня. Он всегда так делает, когда пытается мне что-то логически объяснить, например, отсутствие в этой стране сливок для кофе с различными вкусами.