Она пришла. Теперь можно начинать.

Я перекинул нож в левую руку, освободив правую для ножниц, с характерным лязгом закрывшихся на моей ладони.

В комнате повисла благодатная тишина, хотя большинству она наверняка показалась бы гнетущей. Люди не просто любят шум — они жить без него не могут, сразу же чувствуя себя неудобно и вздрагивая от каждого шороха.

При жизни они все от чего-нибудь зависимы, и только смерть делает их по-настоящему свободными. Смерть — лучшее, что происходит с человеческой жизнью. Впрочем, как и с любой другой.

«Кончай философствовать. Твоё время на исходе», — напомнил я сам себе, глянув на девушку, застывшую в экстазе.

— Ахшалас хорахши сиххоррох асс, ахшалас хорахши сиххоррох асс, ахшалас хорахши сиххоррох асс… — прошептал с закрытыми глазами, настраиваясь на родную энергию некротики. По спине пробежался приятный холодок, знаменуя успех задуманного. Чёрная энергия окутывала снаружи, постепенно просачиваясь и внутрь через каждую пору кожи.

Запредельно.

Наполнившись до краёв, я оглядел руки, отмечая вокруг них подобие ауры — чёрного света, сияющего изнутри, отчётливо видимого даже в темноте комнаты. Я оставил ножницы с кинжалом висеть в воздухе — их время будет немного позднее, — раскинул руки, вывернув их ладонями вверх.

— Рэтсти кшхнаала эйэкхнтш си, — размеренно произнёс я, выделяя каждое слово. По пальцам рук, за исключением большого, прошёлся нестерпимый жар; я перебрал ими, развернул ладони от себя, встряхнул их, заставив враждебный огонь зажечь свечи, стоящие между рогами козлиных черепов — дань давнему другу Госпожи.

Беспроглядная темень, в которой даже я видел все отдалённые предметы в чёрно-белых тонах, стала обыкновенным, даже домашним полумраком, привнесшим в комнату, где должно свершиться освобождение, цвет и свет.

— Дртшаали соотем, — мерно произнёс я, снимая с засыпающей девушки платье и бельё.

— Ох, ты так быстро, может, познакомимся для начала? — она очнулась, резво и с неожиданной силой перехватив мои руки.

Влившись в некромагический поток, я уже не мог говорить на языках живых. Ничего не ответив, я попросту вывернул её руки за спину, с мрачным удовольствием отметив хруст костей, оставшийся незамеченным обдолбаным разумом самки. Не могу называть её как-то по-другому.

Стянул запястья её же платьем — просто кусок ткани, не доходящий до колен. Свою новую функцию оно выполняло хорошо, даже лучше исходной.

— Что ты…

— Кхэрста, — не выдержал я, пуская в ход драгоценные частицы силы. Теперь она не будет отвлекать меня своей болтовнёй, хотя особенно болтливым людям предпочитаю сразу отрезать язык. Сила — в избытке, время — в недостатке, а потому трата тёмной энергии по такому пустяку скорее необходимость, нежели расточительность.

Я почувствовал Её немое согласие. Всё остальное не имеет значения.

— Ахшалас хорахши сиххоррох асс, — снова повторил я. — Немири экшенс ладэйн вици.

Теперь, закрыв глаза, я видел перед собой другую сторону мира, недоступную человеческому восприятию. Видел не форму, а содержание — потоки энергии, пропитывающие каждый предмет, не только живой. В местах долговременного пребывания людей у неодушевлённых предметов появляется память — позитивная или негативная. Сама по себе неживая материя не имеет какой бы то ни было энергетики — она пуста, а, следовательно, может принимать её безгранично.

Примитив, ничего интересного.

Гораздо важнее биоэнергетика, заключённая во всём остальном. Из всех доступных источников силы она наиболее красива, мощна, легка для получения и в то же время непостоянна и практически неуловима для малоопытного взгляда.

Особенно прекрасна энергия умирающего, соединяющая в себе потоки жизни и смерти, плавно переходящие один в другой. Завораживает.

Перед собой я видел не обнажённую девушку — это форма, за восприятие которой отвечают обычные человеческие глаза.

Я повернул её лицом к себе, опустил на пол и положил ладонь левой руки туда, откуда берут начало многочисленные энергетические нити, то исчезающие, то появляющиеся, отчего создавалось ощущение мерцания. Они бесцветны и одновременно вмещают в себя все существующие оттенки.

Я видел свет и тьму.

Я видел основу всего.

Она есть в каждом человеке — от бомжа до олигарха, она связывает эту расу со Вселенной, делая её частью.

Но у меня — нет.

Правой рукой сжал рукоять клинка, чувствуя левой отголоски энергии, которую почему-то не мог собрать… Кожа. Нас разделяет кожа.

Я сжал в руке прозрачную оболочку, дёрнул, но та не поддалась.

Ненавижу! Почему эта сила в свободном доступе есть даже у последней шлюхи, а мне приходится убивать за неё? Загнутым концом ножа поддел едва видимую оболочку, сделал длинный разрез, слыша приглушённый крик откуда-то из другого мира.

— ПОЧЕМУ, ГОСПОЖА? — с яростью заорал я, разорвав упругую структуру вдоль линии среза.

С остервенением разрывал плоть, расшвыривая куски по сторонам. Скоро, совсем скоро… жажда выжигала изнутри, я с рыком вгрызся в сочащееся чёрным волокно — наверное, это мясо, но мне глубоко насрать. Зубами и пальцами я приближал долгожданный момент, пока мощный поток чистой энергии не сбил меня с ног.

Я жадно вбирал её в себя, бился в сумасшедшей агонии, беспрерывно хохоча, мечтая, чтобы это длилось вечно, но…

Всё закончилось так же резко, как и началось. Я открыл глаза, рывком поднялся, работая как на автопилоте, отработанным жестом вырвал сердце из дёргающегося в конвульсиях окровавленного тела, немного сжал, смотря как оставшаяся кровь спокойно растекается по руке.

— Некхраста теера йестшин хичи, — с этими словами я положил сердце в ларец, руны на котором сверкнули ослепительным светом.

Упокой, господи, душу усопшей рабы твоей.

Не закрывая ларца, я снова склонился над бездыханным телом. Эйфория постепенно угасала, сменяясь холодным осознанием всемогущества.

Ножом, похожим на хирургический скальпель, разрезал полость живота. Жизнь нерождённого ребёнка ценилась ещё больше, и я не намеревался отказываться от такого подарка судьбы. Пальцами раздвинул кожу и лежащие под ней мышцы, сделал поперечный разрез на матке, после чего вскрыл плодный пузырь и изъял младенца, жизнь в котором сохранилась только на энергетическом уровне.

Успел.

— Некхраста теера йестшин хичи.

Перерезал пуповину и погрузил плод в ларец крупнее…

Упокой, господи, душу раба твоего.

…здесь энергия не улетучится, я займусь им позднее. Время ночи на исходе, нужно спешить. Тем более соседские недоумки уже вызвали полицию — кажется, эта самка слишком громко орала.

Захватив с собой только добычу и инструменты, я кивнул Госпоже, чей тёмный облик поглощал лунный свет, окинул комнату прощальным взглядом и довольно ухмыльнулся, предвкушая людскую ненависть к своей персоне и ступор правоохранительных органов.

Я мёртв. Мёртвые не оставляют следов, которые способна распознать дактилоскопическая экспертиза.

Ведь смерть — это свобода.

Упокой, господи, души усопших рабов твоих.

Всю ночь Джей провёл в бреду, не двигаясь и едва дыша: тело, в отличие от буйствующего разума, оставалось мертвецки спокойно, пока он, будучи жадным до крови психопатом, расправлялся с очередной троицей неугодных людей.

Несмотря на то, что проспал он приблизительно часов двенадцать, неформал не чувствовал себя отдохнувшим — напротив, он подавлен и разбит, а от навязчивых видений тянет как следует проблеваться. Сев на кровати, юноша раз за разом прокручивал ночной бред, всё больше и больше веря в то, что это происходило на самом деле. Каждый такой сон на шаг приближал его к сумасшествию, и если бы не работа, подразумевающая какие-никакие коммуникации с внешним миром, то сидел бы он, на радость папочке, в мягкой комнате какой-нибудь задрипанной психушки.