— Где же ты был так поздно? К матери, что ли, ходил?

— Чего спрашиваешь, разве по голосу не слышишь? К своей Лейли на свидание ходил! — пошутил кто-то.

Надир искоса посмотрел на шутника. И, оставив шутку без ответа, коротко бросил:

— Ждал, пока псы-хозяева покормят меня…

— Гости, что ли, у них были?

— Как всегда. Заставили таскать воду, колоть дрова, обслуживать их.

— Вот собаки! От зари до зари кирпичи делай да еще и прислуживай им за столом!

— Да жди, пока дадут тебе чашку супа и пару лепешек, — поддакнул Надир.

— Сколько же кирпича ты сегодня сделал?

— Восемьсот!

— Вот это здорово! — похвалил Надира пошутивший над ним каменщик. — Да ты и две тысячи сделаешь. Сил у тебя хватит!

— Один черт, что тысяча, что две, — отмахнулся Надир с досадой. — Все равно денег не дают, только кормят.

— А ты потребуй и деньги, — возмутился каменщик. — Они привыкли строить хоромы даром. — И, немного помолчав, добавил: — Слон и тот не выдержит того, что мы терпим…

Дни Надира проходили в тяжелом рабском труде. Отказавшись копать ямы у лавочника Исмаила, он нанялся к землевладельцу Вали-хану делать кирпичи из самана и глины. Вали-хан собирался женить своего сына. Невеста из семьи богатого кабульского чиновника. И чтобы не ударить лицом в грязь, хан строил для молодоженов дом европейского типа. Поэтому каждый, кто искал работу за кусок хлеба, шел к Вали-хану и отдавал ему свою силу. За это он кормил рабочих три раза в день. Вот и Надир нашел свой хлеб у доброго слуги аллаха — плюгавенького человечка с чисто выбритой головой, в широких белых батистовых штанах. Таких, как Надир, у Вали-хана трудилось более двадцати человек.

Три недели Надир таскал глину на очищенную им самим площадку. Он месил глину босыми ногами и, наполнив ею форму, опрокидывал ее на землю, ставил кирпич на просушку и снова бежал за глиной. У него болели лопатки и ныли руки, но он терпеливо продолжал свое дело. Так изо дня в день, с зари до темноты.

Приближался великий праздник афганцев — День независимости. Дорогой ценой достался этот день народу. Немало было пролито крови в борьбе с английскими колонизаторами, которые не хотели покинуть родину Надира. И все-таки они ушли, вот почему афганцы, старые и молодые, бедные и богатые, проводят этот день с торжеством и весельем. Мать Надира, чтобы сыну не было стыдно в этот день перед сверстниками, приготовила ему чистую рубашку, штаны и большой платок, служивший ему и скатертью и полотенцем. В него же он завертывал хлеб и съестные припасы.

Мать и сын встретились, как обычно, на окраине Лагмана, невдалеке от дороги, ведущей в Кабул. Надир ждал ее с нетерпением с самого заката. Его терзала тоска по Амаль. «Что-то мать расскажет о ней… — думал он, глядя на дорогу, откуда должна показаться Биби. — Как у нее со здоровьем? Передала ли она хоть что-нибудь для меня, не смягчилась ли душа ее отца?»

Против обычного Биби пришла очень поздно.

— Ой, как ты долго, мама!

— Прости, сынок, не могла. В доме хана бог знает что творится! Ждут гостей из Кабула, и прислуге житья нет. Встаем чуть свет, а ложимся, когда хозяева уже десятый сон видят. — Мать протянула ему узелок. — Завтра с самого утра переоденешься.

— А эту куда? — показал Надир на рубашку, надетую на нем.

— В платок. А когда будешь ложиться спать, чистую снимешь, а эту опять наденешь. Нельзя же валяться на пыльной циновке мечети в чистой рубашке.

Надир с благодарностью поцеловал мать в щеку и чуть смущенно заторопил ее:

— Ну, как там, рассказывай скорей… Очень ей плохо?

В последние дни Амаль без конца плакала и бредила только одним: она хотела услышать голос Надира, упиться его песнями. «Почему он не приходит? Неужели трусит?» — поминутно спрашивала она.

Зная горячую натуру сына, мать решила промолчать. Как же сказать ему правду, если он только и думает о ней? Биби не знала, с чего начать рассказ, и растерянно смотрела на сына.

— Что случилось, говори? — закричал Надир, заметив ее состояние. — Неужели назначена свадьба?

Биби с печальной улыбкой покачала головой.

— Глупенький ты мой мальчик! Она не встает с постели, какая же свадьба.

— А почему же ты так смотришь на меня? Уж не умирает ли она?

Глаза матери наполнились слезами.

— Скажи, — схватив мать за руки и глядя ей в глаза, жарко заговорил Надир. — Скажи, как нам ее спасти? Надо вырвать ее оттуда. Давай увезем ее далеко-далеко в горы… Чтобы ни хан и ни один дьявол не мог нас найти! — И он стремительно поднялся с земли.

Мать в ужасе обняла его ногу.

— Сынок, не безумствуй… Хан узнал, что Гюльшан любит тебя, и теперь он вдвойне зол. Тебе нельзя у нас показываться. Погубишь и себя и Амаль. Успокойся. Она ни за что не пойдет за хана. Она любит только тебя!

— Любит! — воскликнул Надир, снова садясь на землю.

— Да, да, сынок, любит… Уж сколько раз хан приходил к ней с лекарем. Даже подослал Гюльшан, чтобы уговорить ее перейти к ней в спальню: там, дескать, будет лучше. Но Амаль непреклонна. Так что ты успокойся, мой мальчик… Ты один в ее сердце, в ее мыслях…

— А Саид? Неужели ему не жаль своей дочери? Ведь она же погибнет!

— Ох, сынок!.. — вздохнула Биби. — Что может сделать Саид? Старик совсем потерял голову. Он сам спрашивает у меня совета, как ему быть. «Если бы не ее слепота, — сказал он мне, — я, не задумываясь, благословил бы ее брак с Надиром».

— Может, пойти к Наджиб-саибу, он поможет нам?..

Мать испуганно глядела в горящие черные глаза сына. Успокоив Надира, как умела, и пообещав сделать для Амаль все, что будет в ее силах, Биби, обеспокоенная душой, поднялась.

— Пойду, сынок, уже поздно…

— Посиди еще немного, мама…

— Не могу, да и Амаль не заснет, пока я не приду. Все ждет твоих песен…

— Ах так! — обрадованно вскрикнул Надир. — Тогда идем скорей, я провожу тебя.

«Ах, дети, дети! — с умилением и огорчением глядя на сына, думала мать. — Сколько бы матери ни заботились, как бы ни любили вас, все же избранницы вам дороже».

— Ну что ж, пошли… — тяжело вздохнула она.

Надир проводил мать до ворот.

— Жди меня в четверг на рассвете. — И, загибая на руках пальцы, сосчитала: — Через четыре дня. А сейчас отправляйся спать в мечеть.

— Я буду очень-очень ждать тебя, мама. А Амаль скажи, я теперь каждый день буду петь для нее…

Мать хотела возразить, но промолчала. «Пусть поет, — подумала она. — Пусть облегчит свою душу. Глядишь, и Амаль отойдет от своих горьких мыслей». Она обняла Надира и поцеловала.

Когда Надир пришел в мечеть, там уже все спали. Он тоже лег, но сон не шел к нему. «Любит, любит! — радостно повторял он про себя. — Амаль хочет слышать мой голос, мою флейту. О боже, неужели приближается день моего счастья?! — И вдруг тревога защемила сердце. — Амаль тяжело больна. Азиз-хан собирался переселить ее к Гюльшан. Чем же все это кончится? Нет, нет… Они отравят ее. Гюльшан сживет ее со свету!»

Эти мысли так подействовали на Надира, что он уже не смог больше спокойно лежать. Юноша выбежал из мечети на пустынную, спящую улицу и почти до самого утра бродил по Лагману. Как ни хотелось ему забыться в песне, боязнь разбудить людей замораживала язык. И только под утро, когда вопль муэдзина начал звать правоверных к молитве, он дал, наконец, волю своему желанию.

— Какой бессердечный Саид! — вслушиваясь в песню, толковали между собой жители Лагмана, от всей души сочувствовавшие Надиру.

— Неужели для слепой дочери он найдет лучшего парня?!

— Наверное, соблазняют богатства хана.

— Упрямец! Как он не понимает, что она может умереть от тоски и горя? Сыграли бы скорей свадьбу, да и дело с концом!