Мои пальцы запутались в серебряной цепочке его кулона. Я посмотрела вниз и осторожно потянула большой витиеватый крест вверх, в небольшое пространство, между нами. Он был из чистого серебра, тяжелее, чем я ожидала, с прекрасной росписью и пригвожденным к его поверхности Иисусом Христом.

— Он принадлежал моей матери, — тихо произнес Данте, его глаза были отрешенными, хотя он продолжал гладить мои волосы. — До этого он принадлежал ее отцу, а еще раньше его отцу, и так далее, и так далее. В Перл-Холле, где я вырос, была часовня, и она всегда проводила там много времени, держа в руках этот крест, когда стояла на коленях перед алтарем. Однажды я спросил ее, зачем она это делает, ведь я точно знал, что она не верит в Бога. Знаешь, что она ответила?

Я покачала головой, завороженная его речью. Меня поразило, что я мало что знаю о жизни Данте в качестве Эдварда Давенпорта, и я жаждала информации.

— Она сказала, что не молилась, когда сидела там, в часовне. Она думала о своих предках, обо всех жизнях, которые они прожили, об ошибках, которые они совершили, о том, как это привело к тому, что она жива и сидит здесь. Она сказала, что такие размышления о жизни помогают ей чувствовать себя умиротворенной. Что куда бы она ни пошла, они были с ней, внутри нее. Что независимо от того, куда она идет, решения, которые она приняла, означают, что мы с Александром живы, и наши дети тоже когда-нибудь будут живы. Она сказала, что это напомнило ей о том, что мы живем не только для себя. В основном мы живем для наших семей. Я думаю, она нашла в этом покой, даже когда ее собственная жизнь была ужасной.

— Это разрушительно красиво, — признала я, ощущая боль в груди.

— Иногда это преследует меня, — признался он с гримасой, которая могла бы быть ухмылкой. — Но я всегда ношу это для нее и знаю, что она со мной.

— Она бы гордилась тобой, — заявила я так решительно, что это было почти криком в тесном, интимном воздухе, между нами.

Я никогда не знала ее, но была уверена в своих словах. Как может мать не видеть человека, которым был Данте, и не радоваться?

Он усмехнулся, и звук прошелестел по моим губам. Я слегка высунула язык, пробуя его на вкус, и обнаружила, что он сладкий.

— Иногда ты напоминаешь мне ее.

— О? — спросила я, находясь на пороге того, что казалось мне лучшим комплиментом, который я когда-либо получала.

— Она тоже была сложной женщиной. Думаю, она так глубоко все чувствовала, что иногда не знала, как с этим справиться, поэтому полностью блокировала это. Мне потребовалось много времени, чтобы понять, что она не рассказала нам с Александром о жестоком обращении и пренебрежении, а затем о том, как Ноэль убивал своих любовниц, потому что не знала, как с этим справиться. — в его темных глазах появился затравленный взгляд, как у призрака, гуляющего ночью по пустому дому. — Правда в том, что Ноэль затащил ее в свой Ад, а она была слишком мягкой для этого мира. Это убило ее задолго до Ноэля.

— Ты не мог знать. Ты был всего лишь молодым парнем.

Его губы сжались.

— Александр и я никогда не были просто молодыми людьми. Мы были воспитаны по образу и подобию нашего отца с того момента, как могли соображать. Он обучал нас. Мы учились фехтованию и шахматам, читали в детстве «Искусство Войны» и «Маркиза де Сада», учились в Итоне и Оксбридже только у лучших наставников. Мы были умными и нас учили быть умнее. Мы должны были знать, что происходит в нашем собственном доме".

— В конце концов, вы узнали. Даже если оба твоих родителя не хотели этого. Твоя мама, вероятно, пыталась защитить тебя, Данте. Господь знает, Каприс совершила столько ошибок именно из-за этого, — признала я.

Его глаза заострились, соскальзывая с моей кожи с точностью скальпеля.

— Какие ошибки она совершила с тобой?

Мое сердце замерло в груди, панический ответ заставил мою кожу заколоть остриями ножей от беспокойства.

— Ничего такого.

— Расскажи мне.

— Нет.

— Елена, — прорычал он, сжимаясь вокруг меня, как удав, готовящий мне пищу. — Расскажи мне. Я хочу знать, через что ты прошла.

— Ничего особенного, — сказала я, но ложь ошпарила мой язык.

Я не хотела, чтобы он знал о Кристофере, о годах, которые я провела, глупо позволяя ему обхаживать и использовать себя. Как он отвернулся от меня, когда у него забрали Жизель. Как он научил меня ненавидеть себя и собственную сестру.

Данте открыл рот, чтобы продолжить разговор, но я была измотана путешествием, возмутительными событиями нашей жизни за последнюю неделю. Я просто хотела покоя, который мог дать мне только он, и глубокого сна в его объятиях.

— Не сейчас, капо, — пробормотала я, прижимаясь ближе, чтобы не видеть, как потеплели его глаза. — Я устала.

— Va bene, cuore mia (пер. с итал. «хорошо, мое сердце»), — прошептал он, целуя мои волосы и прижимая меня к себе. — Спи спокойно, а я буду присматривать за тобой.

— Я знаю, — пробормотала я, уже полусонная. — Ты единственный человек, с которым я когда-либо чувствовала себя в безопасности.

А потом я заснула, не зная, что Данте часами лежал без сна, обнимая меня и уткнувшись носом в мои волосы.