Глава 11

Елена

— Я забираю тебя.

Я лежала на солнце возле бассейна Торе на шезлонге, который был похож на облако. В спешке, чтобы успеть на самолет Данте, я не взяла купальник, но, когда упомянула об этом Данте, он исчез на несколько часов и вернулся с охапкой пакетов с покупками.

— Мне стало скучно, поэтому женщина выбрала кое-что из этого, — признался он, пока я рылась в фирменных пакетах от Валентино, Версаче, Интимиссими, Прада и Дольче и Габанна. — Но я купил тебе три купальника, которые от души одобряю.

На мне сейчас был один, крошечный красный, который едва прикрывал мою маленькую грудь, не говоря уже об области паха и ягодиц. В обычной жизни я бы никогда не надела что-то подобное, но то, как глаза Данте пылали, словно раскаленные угли, заставляло меня чувствовать себя в нем богиней.

Я вспомнила об этом, когда открыла глаза, заслоняя их одной рукой, чтобы прищуриться в лучах заходящего солнца на Данте, стоящего у ножки шезлонга.

— О? — спросила я, поднимая ногу, проводя пальцами по его внутренней стороне бедра. — Я бы не отказалась остаться.

Он слегка зарычал, поймав мою ногу, и поднял ее выше, чтобы поцеловать меня в лодыжку.

— Как бы это ни было заманчиво, я понял, что у нас еще не было нормального свидания. Я хочу пригласить тебя куда-нибудь. Ухаживать за тобой как следует.

— Я последовала за тобой в Италию, — язвительно заметила я. — Я бы сказала, что ты уже проделал достойную работу по ухаживанию за мной.

— Нет, боец, — пробормотал он, садясь на край шезлонге возле моего бедра и наклоняясь вперед, обхватывая меня своими мускулистыми руками. Его дыхание на моем лице пахло лимоном и мятой. — Я отвезу тебя в самое красивое место на юге, напою лучшим вином и накормлю лучшей едой, которую ты когда-либо пробовала, буду хвалить тебя, пока ты не почувствуешь себя regina mia (пер. с итал. «моей королевой»), а потом привезу тебя домой и оттрахаю до потери рассудка, понятно?  

Я моргнула, ощутив жар его слов, превосходящий жар солнца на коже.

— Ну, у меня на сегодня очень плотный график, но, полагаю, я смогу найти время для тебя.

— Sei cosi bella (пер. с итал. «ты такая красивая»), — сказал он почти про себя, проводя пальцем от моей лодыжки до внутренней стороны бедра. — Мне рассказать тебе, как я планирую трахнуть тебя позже, или тебе нравится ожидание?

Я задрожала.

— Удиви меня.

Его улыбка была волчьей, зубы блестели на свету.

— Va bene, bella mia (пер. с итал. «хорошо, моя красавица»). У меня встречи до шести тридцати, но я буду ждать тебя в фойе в семь часов.

— Это свидание, — согласилась я, чувствуя себя подростком, собирающимся на выпускной бал.

В нашей школе в Неаполе такого не было, а если бы и было, я никогда не была из тех девушек, которые посещают вечеринки, но мне было все равно.

Это намного лучше.

Я готовилась точно так же: часами отмокала в глубокой ванне с видом на лимонные деревья и зеленые холмы за окном, брила каждый сантиметр тела, прежде чем смазать его лосьоном, затем делала безупречную прическу и макияж.

На мне было платье, которое Данте купил, потому что я инстинктивно поняла, что он купил его именно для этого свидания. Белая ткань была почти прозрачной, а соски под отвесным вырезом выглядели сумрачным обещанием, яркий цвет компенсировал мой усиливающийся загар.

Рыжеволосым редко удается не сгореть, но, хотя у меня бледная ирландская кожа Симуса, способность загорать я унаследовала от мамы. Несмотря на рискованное декольте, простой покрой длинного платья был элегантным и изысканным.

С волосами, уложенными в свободные локоны вокруг плеч и груди, длиннее, чем я носила их уже много лет, я чувствовала себя красивой.

Маленький голосок в затылке напоминал мне о моих недостатках, но его заглушало то, как я представляла себе, как Данте отреагирует на то, что увидит меня в таком виде. Что он мог бы сказать.

«Прекрасная, magnifica, моя.» (пер. с итал. «великолепная»)

Он доказал мою правоту, когда я спустилась по лестнице в вечер, его лицо застыло при виде меня.

— Так вот что, должно быть, чувствовал Парис, — пробормотал он, его глаза горели, когда я приблизилась к нему. — Зная, что он рискует всем своим королевством ради любви одной женщины. (прим. отсылка к «Троя»)

— Как думаешь, он верил, что это того стоило, даже конечном итоге, — возразила я, выходя на главный уровень и стуча по плитке на своих каблуках. — Даже когда Троя пала?

Он взял мою руку и поднес ее к своим губам, перевернув ее, чтобы прижать поцелуй к внутренней стороне моей ладони.

— Несомненно.

Я втянула дрожащий воздух, потому что его власть надо мной заставила колени ослабнуть, а живот затрепетать.

— Куда ты меня ведешь?

Его ухмылка была такой красивой, что потребовалось мгновение, чтобы слова дошли до меня.

— Сорренто.

Сорренто.

Я уже была там однажды.

Очень давно.

Мне было шестнадцать, мое сердце замирало, когда я ехала рядом с мужчиной, который вскоре станет моим первым любовником, по дороге в Сорренто, одной из самых живописных частей побережья. Кристофер выглядел так экзотично в арендованном Фиате, его бледная кожа розовела от жаркого солнца, заливавшего окна. Тогда его непохожесть была для меня сексуальной. Помню, как я тянулась к его раскрасневшейся плоти, чтобы увидеть, как она переходит от розового к белому и обратно, представляя, как выглядят остальные части его тела, когда мы разденемся позже тем же вечером.

Воспоминания о том вечере в Сорренто были плохими не потому, что он ужасно со мной обращался. В то время Кристофер все еще был глубоко заинтересован в наших отношениях. Было ужасно, потому что было больно осознавать, насколько наивной я была, насколько важной я позволила ему заставить себя чувствовать только потому, что жаждала мужского внимания, которого никогда не получала от отца.

Мысли об этом заставляли меня чувствовать себя глупо, чего я всю жизнь пыталась избежать.

Это убивало счастливых бабочек в моем нутре, кладбище воспоминаний в моем животе.

— Лена, — позвал Данте, притягивая меня ближе. — Тебе не нравится Сорренто?

Я не знала, что сказать.

Я не хотела рассказывать Данте о Кристофере по всем тем же причинам, что и маме, но еще и потому, что у нас здесь был своего рода медовый месяц, несмотря на обстоятельства, и я не хотела разрушать его сердечной болью десятилетней давности.

— Нет, — заверила я, проводя ногтями по его свежевыбритой челюсти. — Не могу дождаться, чтобы поехать туда с тобой.

Амальфитанское побережье было жемчужиной природной красоты Италии. Отвесные скалы, украшенные яркими домами, похожими на витрины кондитерских, длинные ряды испеченных на солнце лимонов, издающих сладкий, немного липкий аромат на морском бризе, и вся эта зелень, расцветающая множеством ярких цветов в долгие весенние и летние сезоны. Свет здесь был такого качества, что художники всех времен и народов толпами приезжали на эти скалистые берега, но люди приезжали сюда и за едой сладковато-терпкие томатные соусы, покрывающие пасту, пиццу и баклажаны, зеленый привкус песто из кедровых орехов, лимонные ликеры, густые со сливками или кислые, вгрызающиеся в мякоть, как в яблоко. Люди с гордостью демонстрировали свою обветренную солнцем и морем кожу, а их тела были проворны не по годам от лазанья по бесчисленным лестницам и холмам, составляющим рельеф этого остроконечного полуострова.

Это было прекрасное место, наполненное прекрасными, энергичными людьми.

А я ненавидела его с шестнадцати лет.

Оно было наполнено воспоминаниями о глупой девочке-подростке, которой я была, веря, что люблю мужчину, который никогда не любил меня в ответ. Он пользовался мной, как пользуются салфеткой, носил меня скомканной в кармане, спрятанной и грязной, чтобы вытащить, когда нужно будет внести в него деньги.

Отвратительно.

Мерзко.

Вся эта интрижка.

Сейчас, после многих лет терапии, я могу думать об этом с меньшим отвращением к себе. Я не хотела бросаться со скалы от осознания того, какой глупой я была, считая себя такой житейски мудрой. Теперь, вспоминая то время, я просто ощущала грусть. Тогда это был самый счастливый период в моей жизни. Я смеялась и танцевала, мечтала и играла на пианино, словно одержимая, эмоции текли через меня и били по клавишам. Музыка лилась из нашего маленького домика в Форселле в любое время суток, когда я не была с Кристофером.

Именно поэтому я так избегала музыки после того, как мы переехали и оставили его позади.

Невозможно было сидеть в Ламборджини Данте, когда мы легко преодолевали сложные повороты на обрывистых дорогах побережья по пути в Сорренто, и не вспоминать об отношениях, которые отравили меня от секса и любви, от Жизель и от самой себя. 

— Никто тебя не любит, — сказал он по-английски, слова звучали как стаккато по сравнению с тем, как мой собственный неаполитанский диалект имел тенденцию сливать каждое предложение в одну длинную звуковую ленту. — Ты меня понимаешь?

Я покачала головой, потому что на самом деле не понимала. Английский язык был единственным предметом в школе, который давался мне с трудом, несмотря на все усилия. Я не понимала странных, лишенных шаблонов правил грамматики, а мой рот, казалось, был неспособен правильно произносить согласные.

Но это было не страшно, потому что Кристофер предложил давать мне частные уроки. Мой отец был носителем английского языка, но он редко бывал дома, и даже когда бывал, не интересовался своей книжной старшей дочерью.

Кристофер проявлял большой интерес. Он знал Симуса еще с тех времен, когда папа работал в местном университете, и они остались друзьями.

Он мне нравился. Он был квинтэссенцией иностранца во всех отношениях, начиная с его круглых, выцветших, как джинсы голубых глаз и бледного лица, склонного сгорать под жарким солнцем Неаполя, и заканчивая тем, как он пил чай вместо нашего крепкого итальянского кофе. Он был экзотичен. Для девочки-подростка с головой, забитой мечтами о побеге, он был совершенно манящим.