Я перехожу теперь ко второй, и последней, части моей задачи, которая заключается в том, чтобы доказать, что бог отличный от природы есть не что иное, как собственное существо человека, точно так же, как в первой части мне надлежало показать, что отличный от человека бог есть не что иное, как природа или существо природы. Или:

в первой части мне нужно было доказать, что существо естественной религии есть природа, что в природе и естественной религии ничто другое не раскрывается и не обнаруживается, как природа; теперь мне надлежит доказать, что в религии духа ничто другое не выражается и не раскрывается, как существо человеческого духа. Я уже в своих первых лекциях объяснял, что я в этих лекциях не касаюсь второстепенных различий в религии, что я свожу религию всего лишь к двум разновидностям или противоположностям, к естественной религии и к религии человеческой, или духовной, - к язычеству и христианству. Я перехожу теперь поэтому от сущности естественной религии, или язычества, к сущности христианства. Но прежде, чем переходить к самому христианству, необходимо, по крайней мере вкратце, охарактеризовать переходные ступени, те побуждения, которые отвлекают человека от природы, возвращают его назад к самому себе, заставляют его искать свое спасение не вне себя, а в себе; при этом, однако, необходимо подробно коснуться и тех моментов, которые одинаково относятся и к религии духа, и к естественной религии, следовательно, к религии вообще, и которые имеют чрезвычайную важность для понимания сущности религии; эти моменты, однако, соответственно той последовательности, которой человек вынужден следовать как в речи, так и в мышлении, могут быть лишь теперь разобраны, по крайней мере, полностью. О переходе от естественной религии к теизму в собственном смысле слова, или монотеизму, говорят в "Сущности религии" параграфы 26-41.

Природа есть первый предмет религии, но природа там, где она религиозно почитается, является для человека предметом не как природа, какой она является нам, а как человекоподобное или, вернее, человеческое существо. Человек, стоя на точке зрения естественной религии, молится солнцу, потому что он видит, как все от него зависит, как ни одно растение, ни одно животное, ни один человек не может без него существовать, но он все же не почитал бы его религиозно, не молился бы ему, если бы не представлял себе солнце в виде существа, которое по собственной воле, как человек, движется по небу, если бы не представлял себе действия солнца в виде добровольных даров, которые оно исключительно по доброте своей посылает земле. Если бы человек рассматривал природу такой, какова она есть, глазами, которыми мы ее рассматриваем, то отпало бы всякое побудительное основание для религиозного почитания. Ведь чувство, влекущее человека к почитанию какого-либо предмета, предполагает заранее, что предмет к этому почитанию не нечувствителен, что он, стало быть, имеет чувство, что он имеет сердце и притом человеческое сердце, чувствительное к человеческим обстоятельствам. Так, греки во время персидской войны молились ветрам, принося им жертвы, но только потому, что они смотрели на них, как на соратников, как на союзников против персов. Афиняне особенно почитали Борея, северный ветер, и просили его о содействии, но они и рассматривали его, как рассказывает Геродот, как им дружественное и даже родственное существо, ибо он имел своей женой дочь их царя Эрехтея. Но что же превращает естественный предмет в человеческое существо? Фантазия, сила воображения. Это она представляет нам существо иным, чем оно есть в действительности; это она заставляет природу являться человеку в том чарующем и заколдовывающем глаз, ослепляющем свете, для которого человеческий язык придумал выражение: божественность, божество, бог: это она, стало быть, создала богов людей. Я уже говорил, что слово "бог", "божество" есть первоначально только общее имя, а не имя собственное, что слово "бог" первоначально означало не субъект, а определение, то есть не существо, а качество, подходящее или прилагаемое к каждому предмету, который представляется человеку в свете фантазии божественным существом, который производит на человека, так сказать, божественное впечатление. Всякий предмет может поэтому сделаться богом, или, что то же, предметом религиозного почитания. Я говорю, что одно и то же: бог или предмет религиозного почитания; ибо нет другого отличительного признака для божества, как религиозное почитание: бог есть то, что религиозно почитается. Но религиозно почитается предмет только в том случае, если и поскольку он является существом, предметом фантазии или силы воображения.

ДВАДЦАТАЯ ЛЕКЦИЯ.

Всякий предмет не только может почитаться, но и на самом деле почитается человеком за бога, или-что то же, - религиозно почитается. Эта точка зрения есть так называемый фетишизм, когда человек без всякой критики и различения делает своими богами всевозможные предметы и вещи, будут ли они искусственными или естественными произведениями природы или человека. Так, например, негры в Сиерра-Леоне избирают себе своими богами рога, раковые клешни, гвозди, булыжники, раковины улиток, головы птиц, корни; носят их на шее в мешочке, убранном бусами и другими украшениями (Бастгольм, в указанном месте). "Таитяне поклонялись флагам и вымпелам европейских кораблей, мадагаскарцы считали за богов математические инструменты, остяки оказывали религиозное почитание нюренбергским часам, имевшим фигуру медведя" (Майнерс, в указанном месте). Но почему люди делали своими богами раковины улиток, раковые клешни, флаги и вымпела? Тому причиной фантазия, сила воображения, которая тем могущественнее, чем более велико невежество человека. Дикари не знают, что такое часы, флаг, математический инструмент; они поэтому воображают, что эти предметы представляют собой что-то иное, чем они являются в действительности; они делают из них фантастическое существо, фетиша, бога. Теоретическая причина, или источник, религии и ее предмета, бога, есть поэтому фантазия, сила воображения.

Христиане обозначают теоретическую способность к религии словом вера. Религиозный и верующий для них - одно и то же; одно и то же - неверие и отрицание бога, или нерелигиозность. Но если мы ближе исследуем, что обозначает это слово, то окажется, что оно не что иное, как сила воображения. Вера, говорит Лютер, величайший авторитет в данной области, величайший герой веры среди немцев, как его называли, немецкий апостол Павел, "вера", говорит он, например, в своем толковании первой книги Моисея, "поистине всемогуща... Для верующего все возможно. Ибо вера делает так, что ничто становится чем-то, и из предметов, как бы они ни были невозможны, она делает возможное". Но это всемогущество веры есть лишь всемогущество фантазии, силы воображения. Символами христианской веры - по крайней мере, согласно вере Лютера - являются крещение и причастие. Вещество, материя крещения есть вода, материя причастия вино и хлеб, но для веры естественная вода крещения есть духовная вода, как говорит Лютер, хлеб есть тело, вино кровь господа, то есть это сила воображения превращает вино в кровь, хлеб в тело. Вера верит в чудеса, можно даже сказать, что вера и вера в чудеса едины; вера не связывает себя законами природы; вера свободна, неограничена; она полагает все возможным. "Разве для господа что-нибудь невозможно?" Но эта не связанная никакими законами природы сила веры, или сила бога, именно и есть сила воображения, для которой нет ничего невозможного. Вера устремляет свой взор на невидимое; "вера относится не к тому, что видимо, говорится в Библии, - а к тому, что невидимо". Но и сила воображения имеет дело не с тем, что видимо, а с тем, что невидимо. Сила воображения имеет дело только с предметами и существами, которых уже более нет, или еще нет, или которых, по крайней мере, нет налицо. "Вера, - говорит Лютер в указанном толковании, - непосредственно тяготеет к тому, что еще есть сплошное ничто, и ждет, чтобы оно стало всем". "Вера, - говорит он в другом месте, уже отмеченном в моем "Лютере", - имеет дело, собственно говоря, только с будущим, а не с настоящим". Поэтому верующий не падает духом, если ему сейчас плохо; он надеется на лучшее будущее. Но главный предмет силы воображения есть именно будущее. Прошлое, хотя и является также предметом фантазии, не занимает нас, не интересует нас так, как будущее; ибо оно лежит позади нас; оно неизменно; оно прошло. Чего же нам о нем много заботиться? Но другое дело - будущее, которое нам еще предстоит. И, конечно, в этом отношении Лютер совершенно прав, когда он порицает неверие в будущее, когда он порицает человека за то, что тот отчаивается, не находя выхода в настоящий момент, ибо сегодняшний день не есть день светопреставления; настоящее не есть конец истории. Все еще может сложиться по-иному, чем в настоящее время, как бы ни был печален взгляд на настоящее. В особенности это относится к социальным и политическим делам, к делам, которые касаются человечества в его целом; ибо отдельного человека постигает, конечно, несчастье, когда надежда на улучшение или на перемену исчезает, когда "отчаяние является обязанностью".