— Сагбол и вам, господин Фаратхан, — поклонился Яков. — Эти ваши слова как раз совпадают с нашим желанием. Чем больше мы встретим людей и побеседуем с ними, тем лучше.

Фаратхан велел подать коней, легко вскочил в седло. В сопровождении своих гостей, родственников и слуг он отправился туда, где блестела сквозь зелень кустов горная речка, питавшая лоскутные поля, раскинувшиеся в скудной пойме. По берегам речки расположились группами сотни людей, собравшихся на той. Среди гражданских тельпеков и халатов несколько десятков военных в зеленых фуражках.

— Вот и Ак-Хоудан — Белый пруд, по-местному — Глаз неба, — проговорил Кайманов, указывая на блестевший среди зелени омуток. — Аким Спиридонович уже здесь, только его машину не вижу.

Яков и Андрей хотели пропустить вперед Фаратхана и его группу, но самый богатый человек аула и его приближённые предупредительно придержали лошадей, пропуская впереди себя пограничных начальников, вместе с которым оказался и Клычхан. Дорога — узкая каменистая тропа, петляющая но дну ущелья. За каждым камнем, обломком скалы или пнем могла быть засада. Самохин поправил маузер, положил поудобнее деревянную кобуру, чтобы можно было её быстро открыть, подумал: «Не то что маузер достать, глазом не успеешь моргнуть, если за этими скалами действительно кто-то есть».

Андрей полагался на Кайманова, его опыт, знание местных условий, но даже и ему, видавшему виды человеку далеко не робкого десятка, решение ехать на той к Фаратхану представлялось безрассудно смелым. Клычхан, не скрывая своего торжества над советскими военными, так доверчиво попавшими в ловушку, решил, очевидно, поработать на публику, которой вокруг него с каждой минутой становилось всё больше.

— Вот настоящий народный той, — сделав жест в сторону реки, куда все стремились с разных сторон, верхом, на ишаках и пешком, воскликнул он. — Смотрите, сколько людей нас ждёт! Вы пришли, как приходит прохлада в летний зной, как приходит в сады аллаха весна после зимы! Поэтому мы так горячо приветствуем вас! Вы — наши братья!

— Очень хорошо, что у вас так понимают наш приход, — отозвался Кайманов. — Мы тоже так считаем: кто живёт своим трудом, во всех странах друг другу братья.

— Но иногда братьям тоже надо быть острожными, — заметил Клычхан. — Когда начальник Андрей надел на себя ай-дога и я целился в него из харли, я его проверял: смелый ли он человек? Для нашего дела нужны очень смелые люди! Я-то ведь знаю, что от пули никакая ай-дога не спасёт. Теперь я вижу: вы с начальником Андреем очень смелые люди! Мои враги говорят: «Клычхан такой, Клычхан сякой, его люди — бандиты, с самим правительством начали войну». А разве сделаешь революцию, если будешь богатых щадить? Теперь, когда я скажу: «Кара-Куш и Андрей с нами» — все курды пойдут за мной!

Кайманов рассмеялся, сказал так, чтобы его слышали окружающие:

— Ну кто там за тобой пойдёт, когда сейчас уже люди говорят: «Дорогу Клычхану переходишь, сотвори молитву аллаху».

— Кто так говорит? — насторожился Клычхан.

— Люди… Думаешь, пойдёт Аман Карьягды, сына которого, Азата, ты убил?

Клычхан гневно нахмурил брови. Такой поворот вовсе не входил в его расчёты.

— Или ты думаешь, пойдёт за тобой Мамед Нияз, у которого ты взял двадцать барашков?

— Я взял барашков для революции, — всё больше хмурясь, с пафосом ответил Клычхан. — В вашей стране люди для революции отдавали всё. Мне ваш комендант рассказывал, как делал революцию Ленин.

Самохин и Кайманов переглянулись: оказывается, Ястребилов вооружил Клычхана ни много ни мало революционной теорией.

— Ну и что вам рассказывал наш комендант? — спросил Самохин.

— Он сказал, — ответил Клычхан, — что настоящий революционер всегда борется за интересы народа, тогда самый последний бедняк, самая обездоленная женщина с радостью отдаст такому вожаку последний чурек, потому что будет знать, что чурек пойдёт на справедливое дело…

— А вы знаете, он вам всё правильно сказал, только не понимал зачем, — проговорил Самохин. — Вы ведь и сами грамотный человек, понимаете, что такое революция, а что — обыкновенный грабёж.

Андрей увидел, что полковник Артамонов дожидается в окружении старейшин ближайшего аула на берегу Глаза неба, где под тенистыми деревьями женщины уже расстилали ковры, ставили угощение. Кайманов и Самохин спешились, доложили полковнику о прибытии. Подъехала группа Фаратхана, началась церемония взаимного приветствия. В это время на вершине двугорбой сопки появилась поставленная вверх корнями арча. Это значило, что иранские отряды охраны порядка и советские воинские подразделения перекрыли все входы в долину.

В конце долины показался джигит, низко пригнувшийся к холке лошади, скачущей во весь опор. Рядом скакала вторая лошадь, светлой масти. Прошла какая-то минута, и вслед за скакавшим на ахалтекинце джигитом вынеслась из-за склона сопки целая группа всадников. Наткнувшись на оцепление, всадники рассыпались веером, скрылись за ближайшими сопками.

Самохин не верил своим глазам, но в кровном ахалтекинце по белой звёздочке на лбу, белым чулкам, характерному поставу сухой, словно точеной головы, по вытянутому вперед храпу он безошибочно узнал своего Шайтана, а в сидевшем на нём, пригнувшемся к шее коня джигите — бывшего своего коновода Оразгельдыева. Рядом скакал оседланный, но без седока серый в яблоках Репс.

Сейчас уже можно было рассмотреть, что руки и лицо Оразгельдыева выпачканы кровью, а сам он едва держится в седле. Несколько человек бросились навстречу ему, взяли лошадей под уздцы, повели к месту, где у Глаза неба стояли со старейшинами аулов советские начальники.

— Товарищ полковник! Товаршц старший политрук! Не верьте Клычхану! За теми сопками сотни людей! С оружием! Их привел сюда по приказу Клычхана бандит Аббас-Кули!

Клычхан пришёл в ярость:

— Замолчи, проклятый щенок! Я своими руками вырву твой поганый язык, но не позволю тебе поссорить меня с моими друзьями!

— Шакалы твои друзья, Клычхан-ага! Не ты ли мне, когда границу перешёл, сказал: «Фаратхан даёт тебе сроку четверть луны. Если не убьёшь Кара-Куша, я сам убью тебя»?!

— Правоверные! — завопил Клычхан. — Он лжёт, этот выродок, хотя он и сын моего брата!

Откуда-то раздался выстрел, Оразгельдыев стал медленно сползать с седла, его подхватили, уложили на кошму, начали перевязывать. Толпа расступилась, перед Клычханом оказался торговец углём и дровами Ашир. Он сказал что-то двум здоровенным курдам, бывшим до этого в свите Фаратхана. Те неожиданно схватили Клычхана за руки, повисли на нем, не давая двинуться.

— Давлетхан! Атабашлы! Что это значит? Прочь от меня!

— Сейчас Ашир тебе всё скажет!

— Проклятые предатели! Клянусь аллахом, все вы будете болтаться на верёвках!

— Помолчи, Клычхан, — сказал один из державших его бывших сообщников. — Яш-улы, — обратился он к Аширу, — давай говори скорей. Очень трудно его держать.

— Я скажу! Я всем скажу! — вытаскивая из-за отворота халата сложенную несколько раз газету, проговорил Ашир. — Ты, Клычхан, всем раздавал этого каракурта. — Он ткнул пальцем в то место, где рядом с названием жирным пауком была обозначена свастика. — Ты требовал, чтобы мы вербовали людей для твоих кровавых дел. Вот он, твой каракурт! Так мы поступаем с ядовитыми гадами!

Ашир разорвал газету, бросил её к ногам Клычхана.

— Он всё врёт, правоверные! — в ярости закричал Клычхан. — Он предаёт революцию!

— Твоя революция ещё не началась, а горе уже входит в наши дома! — продолжал Ашир. — Советы пришли, и триста тысяч мужчин вернулись к своим женам, невестам и матерям, а ты хотел их на смерть послать? Хотел устелить ими путь Гитлера в нашу страну? Но мы не отдадим своих сыновей за твоего Гитлера, будь оп проклят и будь проклят ты сам!

Поднялся шум, в задних рядах вспыхнула перестрелка, но тут же стихла. В центре круга, не вмешиваясь, но готовые ко всему, стояли пограничники, наблюдая, как пытались навести порядок люди Фаратхана. Перед Андреем мелькнуло на миг его налитое плохо скрываемой злобой лицо. Заметил старавшегося вырваться Клычхана, но не видел стоявшего перед ним Ашира, которого почему-то уложили рядом с залитым кровью Оразгельдыевым. Обоих спешно перевязывали врач Махмуд Байрамов и санинструктор Скуратович.