«А что?» — неожиданно для себя подумал Ястребилов. Он видел, работы и правда осталось не больше чем на десять-пятнадцать минут. А молва о том, что новый комендант помогал старухе курдянке, отнюдь не повредит…

Капитан снял ремень, надел его через плечо, поплевал на ладони, взял лопату, принялся расчищать и выравнивать арык.

Старая Сюргуль, потрясенная вниманием Кайманова и Ястребилова, то принималась смеяться, то предлагала выпить тут же, у арыка, зеленый чай, а когда арык был закончен и Кайманов, прорубив последнюю перемычку, пустил по нему воду, всплеснула руками и, метнувшись в кибитку, тут же вышла с двумя парами искусно связанных красно-белых шерстяных носков.

— Ай, баджи, баджи, — сказал Яков. — Ну зачем ты? Мы же тебе не за плату сделали арык. Оставь себе. Продашь — купишь, что в хозяйстве нужно, замуж ведь выходишь.

Кайманов отряхнул пыль с сапог, надел ремень, словно между прочим добавил:

— Забыл у тебя спросить, что это жениха твоего Хейдара не видно?

Сюргуль что-то сердито проворчала себе под нос.

— Ай, второй день нету его, — сказала она вслух, — поехал в город, надо, говорит, немного денег привезти.

— Никак поссорились? — с улыбкой спросил Кайманов. — Скоро ли приедет?

— Откуда я знаю? Говорил, будет на текинском базаре табаком торговать. Продаст табак, приедет…

— Когда вернется, скажи — звал я его, дело у нас к нему, пусть зайдёт.

— Болды[52], Ёшка, скажу.

Кайманов весь разговор перевёл Ястребилову, тот снисходительно выслушал, рассматривая подарок.

— А мне-то за что? — спросил капитан.

— За уважение к старой женщине, — пояснил Кайманов. — Она говорит: двое мужчин, да ещё два таких больших начальника, сделали ей, курдской женщине, арык! За это, говорит, можно отдать все носки, какие только она связала в своей жизни.

— Ну зачем же так много, хватит и одной пары, — рассмеялся Ястребилов.

— Говорит, — продолжал переводить Кайманов, — теперь сам Алла-Назар — башлык колхоза — будет с нею за руку здороваться. Кстати, я с ним договорился, чтобы сегодня дал воду на её мелек.

Сюргуль, смеясь и плача от счастья, проводила их до самой ограды. У ограды все трое остановились, прислушиваясь. Башлык Алла-Назар не подвел: по водоводу к арыку шла вода.

Опустившись на колени, не веря глазам, старуха погрузила обе руки в мутный журчащий ручеек и так и осталась возле своего арыка, бормоча что-то себе под нос, счастливая и растерянная.

— Ну теперь ей хватит переживаний до утра, — довольный собой и Каймановым, сказал Ястребилов.

Эта история немного развлекла Авенира Аркадьевича, но ненадолго: как ни оттягивай время, а надо садиться на всю ночь за топографические карты участка, а завтра с утра тащиться вместе с полковником на самые дальние заставы комендатуры.

Они вышли на каменистую улочку аула, из темноты донесся цокот копыт по камням, вслед за ним срывающийся мальчишеский голос:

— Яш-улы! Ёшка-ага! Бярикель, яш-улы!..

Кайманов и Ястребилов остановились.

— Это я, Рамазан! Погоди! Большую новость тебе скажу!

Включив свой следовой фонарь, с которым не расставался в тёмное время суток, Кайманов направил луч в темноту, и они увидели шатающегося от усталости ишака, а на нём седого от пыли, словно осыпанного мукой, тощего и поджарого туркменского парня.

Спешившись, тот подошёл к командирам, едва переставляя одеревеневшие ноги.

— Что случилось, Рамазан? Откуда ты? — с тревогой спросил Кайманов, обнимая юношу рукой за плечи, увлекая его за собой.

— Бандиты напали на нас с Ичаном, унесли четырех овечек. — Рамазан говорил по-русски, чтобы его понимал новый комендант. Ястребилов догадался: из-за того что кто-то украл колхозных овец, чолок не отправился бы в такой долгий путь к комендатуре. Кайманов, увлекая Рамазана во двор, взял понуро мотавшего толовой ишака за недоуздок, повёл за собой.

— Почему на заставу Дауган не пошёл, лейтенанту Дзюбе не сказал? — спросил он Рамазана.

— Следят. За всеми, кто ходит на заставу, следят. Могут убить.

— Да кто следит-то?

— Люди Аббаса-Кули. Он сам к отаре приходил. Я узнал его след…

— Не за овечками же сам Аббас-Кули к отаре Ичана пришёл? — сказал Кайманов.

— Не за овечками… Но овечек тоже взяли, — ответил Рамазан.

Вокруг было темно, и только у ворот комендатуры в дежурном помещении да перед канцелярией горели фонари «летучая мышь» (движок электростанции выключали рано). Рамазан даже здесь, среди пограничников, настороженно озирался.

— Дежурный! — приказал Кайманов. — Позаботьтесь об ишаке. А ты, Рамазан, прежде чем отдыхать, пойдёшь с нами, расскажешь всё подробно начальнику отряда…

После госпиталя, который размещался в Баку, Андрея Самохина отправили через Каспийское море в Красноводск в распоряжение Туркестанского пограничного округа.

…По неспешным зеленоватым волнам у самого форштевня сейнера неспешно движется тень крестовины антенны.

Придерживаясь за леерное ограждение, Андрей смотрит на эту тень, с шорохом скользящую по бегущей навстречу воде, щурится от солнечных вспышек, играющих на поверхности волн, вдыхает запах выхлопных газов дизеля, навеваемых с кормы ветром.

Ветер не приносит прохлады. Жарко. Пустынно. Только за кормой крикливые чайки кружатся над косяком рыбы, оглушенной винтами сейнера, одна за другой пикируют в волны, хлопая изогнутыми крыльями, взмывают вверх… Нет-нет и высунется поблизости от корабля круглая темная морда каспийского тюленя.

И снова лишь однообразное движение неторопливых волн оттуда, где тёмными черточками разбросаны по всему видимому пространству какие-то суда, да мерный стук двигателя, да резкие крики чаек, усиливающие ощущение необъятной шири, раскинувшейся до самого горизонта.

Запах газойля, смешанный с исконно морским запахом просмоленных канатов и сетей, йодистым запахом водорослей и всепроникающим запахом рыбы, — всё это навевало неясные воспоминания о той поре, когда усы едва пробивались на верхней губе, а сердце рвалось в неведомые края. Но этот же запах — тяжкое дыхание танков и тягачей — преследовал Андрея на фронтовых дорогах, в лесах и полях, где шли бои, где с воем и рычанием ползло по дорогам дышащее огнём и газойлем многоликое чудовище, именуемое военной техникой.

На фронте в чаду выхлопных газов, в смраде артподготовок, дыме пожарищ сшибались десятки и сотни танков, летели под откос тягачи и машины, составы вагонов. А здесь — мирная рыбацкая флотилия развесила по всему горизонту дымную кисею газов, как будто не было ни войны, ни фронта, ни гибели десятков и сотен людей.

Когда приходит такая огромная беда, как война, жизнь смещается, переходит из-под кровель домов на бесконечные дороги, где по бесчисленным проселкам и тропам, лесам и болотам, столбовым трактам и шоссе, по морям и рекам все движутся и движутся десятки и сотни тысяч людей, отмеривающих — одни с запада на восток, а другие с востока на запад — десятки, сотни и тысячи километров.

Вера и Лена, жена и дочь, остались там, на этих истерзанных войной, опаленных смертью дорогах. Андрей не мог, не хотел верить в то, что сказал Богданов. Но он знал, что тот сказал правду: слишком долго Марийка и начальник госпиталя не давали ему говорить. «В машину было прямое попадание бомбы…» Но почему сам он, кадровый военный, старший политрук, отстоявший заставу, сумевший сохранить сводный отряд, вывести его из окружения, выбить немцев с железнодорожной станции, спасти эшелон с советскими людьми, оказался за тысячи километров от фронта? Как он очутился здесь? Куда едет? Зачем? Он должен быть там, где сейчас все, кто способен держать оружие, мстит за своих близких, истребляет врага.

Андрей не мог понять, почему он едет не на фронт, а от фронта? Кто именно так решил его судьбу? Врачи? Что значит «ограниченно годен»? Что значит фраза военкома: «Посылаем вас на ответственное направление, война идет не только на западе»?..