— Ни хрена не возьмут! — с сердцем сказал Яков по-русски.

Али-ага понял, с удовлетворением закивал головой:

— Болды, Ёшка, болды! Правильно! Раз ты так говоришь, значит, правильно. Кто спросит, отвечу: «Ни хрена не возьмут!» Так Ёшка сказал! Тебе люди верят…

Яков не стал его разубеждать, что в прогнозах такого масштаба авторитета Ёшки может оказаться недостаточно. Но в душе он был убеждён: гитлеровцы Москву не возьмут. Наши должны выдержать, обязательно выдержат. Нельзя не выдержать. Надо всеми силами отвести от Москвы угрозу. То, что назревает здесь, на южной границе, должно во многом нарушить планы Гитлера, оттянуть силы врага.

— Слушай, яш-улы, — сказал Яков, — и запоминай. Сам видишь, сколько по дорогам идёт важных грузов. Бандиты тоже не дураки, глаза и уши у них есть. Обязательно будут стараться помешать нам выполнить военную задачу, будут беспокоить народ. Надо подумать, яш-улы, какие остались в поселке и в соседних аулах очень надежные люди. У каждого и на затылке должны быть глаза, чтоб ни одного чужого не пропустить. Пусть к тебе приходят, если что узнают. Ты будешь через начальника заставы мне или коменданту передавать.

Али-ага приосанился и, немного помолчав, ответил:

— Сагбол тебе, Ёшка, что пришёл к старому Али. Очень правильно говоришь. Хорошее дело надумал. Люди всё видят, всё знают. Многие уже говорят: «Надо тех проклятых бандитов стрелять, как бешеных собак». Я позову Анна-Мурада, Савалана, в городе хороший парень Аймамед Новрузов есть, тоже пойдёт…

Али-ага перечислил ещё с десяток имен, на кого могли бы положиться пограничники.

— Всё объясни, — сказал Яков. — Мы должны очень быстро узнать, где прячутся эти бандиты. Нужны проводники в горы, а перво-наперво потребуется проводник в Каракумы Абасса-Кули ловить. Такой, чтобы знал пески не хуже, чем ты — родной Дауган.

— Знаю такого человека, — отозвался старик. — Он-то и видел Аббаса-Кули. Только пойдёт ли? Трус не пойдёт, смелый для себя смелый. Каждый хочет знать, ради чего идёт. Но пески он знает, как свой мелек, — продолжал Али-ага. — Молодой был, в Каракумы караваны водил. Революция пришла — испугался, за кордон убежал…

— Проводник, а революции испугался? Что ж он, баем был?

— Какой бай? Самый бедный дехканин. Ему другие сказали: «Уходи» — он и ушёл. Сам не понимал… Не знаю, пойдёт ли?

Али-ага с сожалением почмокал губами.

— Немножко обидели вы его, — продолжал старик. — На восемь Лет в Воркуту загнали.

— Зря не загонят, — сказал Яков. — Значит, заслужил. Может быть, ещё кого-нибудь вспомнишь?

— Не знаю, Ёшка, не знаю, — возразил Али-ага. — Если другой кто с коровой через гулили пойдёт, его два дня подержат и обратно отправят, а Хейдару восемь лет дали…

— А зачем он с Аббасом-Кули пошёл? Аббас-Кули коров не пасёт!

Али-ага скупо рассмеялся, покачал головой.

— Ай, глупый, глупый Али-ага, как раньше не догадался. Выходит, ты Хейдара лучше меня знаешь. Так бы и спросил: зачем Хейдар в пески ходил, зачем Аббас-Кули видел, зачем бродит по горам, о чём с людьми говорит?

— Ну вот я тебя и спрашиваю. — Кайманов тоже рассмеялся. — Скажи мне, какой человек Хейдар, зачем через пески в Дауган пришёл, зачем, с Аббасом-Кули говорил?

— Откуда я знаю, Ёшка? Могу только сказать то, что люди говорят. Хейдар Махмуд-ага почти такой яш-улы, как я: сухой, крепкий, как саксаул, не смотри, что терьяк курит. В песках может сутки идти — не остановишь. Пустыню и горы знает, как свой дом. Только не пойдёт он с вами в Каракумы, ему Аббас-Кули приказал не в песках, а здесь, на гулили, быть.

Яков едва сдержался, чтобы не показать старику своё раздражение.

— Что-то у тебя, яш-улы, — сказал он, — Аббас-Кули сильнее и погранвойск, и Советской власти. Почему его Хейдар боится? Почему он в пески не пойдёт?

— Ай, Ёшка, — со вздохом ответил Али-ага. — Ты спросил, когда увидел меня: «Почему такой печальный яш-улы Али-ага?» Я тебе ответил: бандиты Аббаса-Кули схватили в песках на Ташаузской дороге четырёх женщин… Ай, Гюльджан, Гюльджан, внучка моя, — снова запричитал старый Али. — Зачем отпустил тебя с Фатиме в Ташауз? Что, если эти проклятые выродки схватят мою девочку, как схватили дочку Хейдара Дурсун?..

Горестно причитая, старик закрыл глаза, раскачиваясь из стороны в сторону. В сумраке сеновала лицо его казалось темнее обычного. Пряно пахло свежим сеном. Тонкие, как спицы, лучи солнца пробивались сквозь щели в дощатых стенах. Уже чувствовалась подступавшая и сюда дневная жара.

Кайманов не мешал старому Али горевать вслух, чувствуя некоторое смущение. Нетрудно было додумать то, что не сказал ему старик. Угрозы Аббаса-Кули Хейдару — не шутка. Бандит взял заложников. Для острастки, вздумай Хейдар что-нибудь предпринять, Аббас-Кули тут же зарежет Дурсун — мать двоих детей, ещё и позаботится, чтобы об этом узнало как можно больше народу. Наконец Яков прервал причитания старика.

— Не надо так горевать, яш-улы, — мягко сказал он. — Для того и пришёл к тебе, чтобы посоветоваться, как лучше поймать этих бандитов, чтоб спокойно люди ходили по нашей земле и в горах, и через пески в Хиву и Ташауз. Скажи лучше, где этого Хейдара найти? Думаю, что сумею его уговорить.

— Откуда я знаю, Ёшка? Говорят, Хейдар на текинском базаре табаком торгует.

— Скажи лучше — терьяком, — поправил его Кайманов. — Терьяк раз в двадцать дороже будет.

— За руку его не держал, сказать не могу, — возразил Али-ага.

— Болды, яш-улы, — сказал Яков, — если чувствуешь себя хорошо, прошу тебя, пойдём со мной в город, поможешь найти Хейдара Махмуд-ага.

— Конечно, поедём, Ёшка. Как скажешь, так и поедём. Надо ехать!

— Я его только издали видел, когда он свататься к нашей Сюргуль приходил.

Али-ага с сомнением покачал головой.

— Что же он на старости лет хочет вторую жену взять? — спросил он. — Зачем ему? Надо свою Патьму искать…

— Яш-улы, хочу у тебя ещё спросить, — сказал Яков. — Вспомни, дорогой, слышал ты за кордоном имя купца Клычхана? Сижу и думаю: «Почему сразу три человека с той стороны сошлись возле нашей комендатуры? Сюргуль рядом живёт. Хейдар пришёл. А тут и Клычхан появился. А? В тот день ещё как раз Сюргуль загнала на крышу кибитки своего козла. Вот он там и орал, „дождь звал“». Очень много совпадений получается, яш-улы…

— Это правильно, — закивал головой Али-ага, — гейч кричит, дождь обязательно будет. Так Аббас-Кули Хейдару приказал. А тот пришёл от него Сюргуль привет передать. Боится она, кровников. Аббас-Кули и Сюргуль к рукам прибрал… А Клыч-хана я не знаю, Ёшка, не помню, ни от кого не слыхал… Моя голова устала, Ёшка, джан, пускай твоя думает. Она у тебя молодая, а я уже не могу.

— Прости, яш-улы, утомил я тебя, — согласился Кайманов. — Но позволь мне тебя ещё спросить.

Кайманова немало занимал вопрос, откуда все так хорошо знает старый Али?

— Вот я слушаю тебя и думаю, — продолжал Яков. — Живёт себе Али-ага на Даугане, никуда не ходит, нигде не бывает, копает свой огород, поливает мелек, сидит у кибитки, на солнышке греется. Откуда так всё хорошо знаешь? Или у тебя такое радио есть?

— Радио, Ёшка, радио, — усмехнувшись, подтвердил старик. — Ладно, Ёшка, скажу, — согласился он. — Про Хейдара мне Ичан Гюньдогды рассказал, наш огонь-чопан. Приходил к нему Хейдар. Советовался. Вместе они в шахтах в Воркуте были. Ичан и к тебе хотел прийти. Не мог: с отарой один оставался: Рамазан Барат-оглы — его чолок — где-то больше суток пропадал.

— А что ж Ичан сейчас ни ко мне, ни к начальнику отряда не пришёл?

— Пришёл, Ёшка, пришёл. Здесь он. Балакеши за ним сына с заводным конем посылал. Ичан скакал на Дауган, чуть коня не запалил. Сидит в моей хонье, ждёт, когда позовёшь…

— Так зови его скорей! Он-то мне и нужен! — воскликнул Кайманов.

Шаркая чарыками, старик открыл дверь, ведущую с сеновала в пристройку, пропустил вперёд Якова, проводил в свою комнату.

Навстречу им с кошмы, на которой лежал всего один небольшой коврик и несколько подушек, вскочил сухощавый, очень подвижный человек с быстрыми пытливыми глазами, порывистыми движениями. «И правда, Ичан — огонь-чопан», — подумал Яков.