Если бы умудрил его господь, дал бы ему силу понять! Неожиданная мысль пронзила Пранешачарию, как знамение свыше, и он затрепетал: завтра на рассвете после омовения он отправится в храм Марути и спросит бога, как же ему быть.

— О сын бога ветра, — скажет он, — укажи мне правильный путь!

Пранешачария встал с легким сердцем и прошелся по комнате.

— Как же так? — вдруг вспомнилось ему. — Эта молодая женщина спит на голом полу, даже без циновки!

Пранешачария сложил циновку, одеяло и подушку. Вышел на веранду.

— Чандри!

Чандри, раздумывавшая над тем, что ей когда-то говорила мать, вздрогнула и торопливо покрыла волосы.

Пранешачария почувствовал неловкость оттого, что подошел в темноте к лежащей женщине.

— Возьми постель, — коротко сказал он и ушел в дом.

Чандри будто дара речи лишилась.

Пранешачария остановился на пороге. Свет из комнаты падал на женскую фигуру, замершую в неловкой позе, сжавшуюся от смущения, как бутон.

Пранешачария шагнул было в комнату, но тут еще одна мысль пришла ему в голову. Он подобрал украшения, которые Чандри сорвала с себя, и снова вышел на веранду.

— Чандри.

Чандри быстро, ожидающе приподнялась с циновки.

— Послушай, Чандри. Твоя щедрость только запутала дело. Брахмин должен следовать истинному пути, назначенному Законом. Возьми украшения обратно. Наранаппа умер. А тебе еще жить.

Пранешачария стоял рядом с Чандри, высоко подняв Лампу. Он склонился к ней, сочувственно заглянув в ее огромные черные глаза, робко встретившие его взгляд, и опустил украшения в подставленные ладони. Потом вернулся в дом и закрыл дверь.

Дасачария изнывал от голода. Он ворочался с боку на бок, мял ладонями живот, громко вздыха: «Нараяна, Нараяна…»

Проснулся его сынишка и разбудил его мать.

— Воняет, мамочка, воняет! — жаловался он.

Истерзанный муками глода, Дасачария не чуял никаких запахов, но жена принюхалась и сказала:

— И впрямь откуда-то воняет…

Она потормошила мужа.

— Послушай, — зашептала женщина, — Запах этот… Сейчас жарко, это мертвец гниет… По всей аграхаре вонь…

И в этот же самый миг с улицы донессы вопль помешанной Лакшми:

— Дух! Дух Наранаппы!

Жена Дасачарии пронзительно завизжала и забилась в судорогах — по аграхаре бродил мертвец, распространяя зловоние!

Белли тоже не спалось. Она привстала с циновки. В хижине стояла кромешная тьма. Белли выбралась на воздух. Лачуга, в которой умерли муж и жена, сгорела дотла. Ветерок, налетая, ворошил пепел, выдувая из него последние искорки. В лесу мерцали светлячки. Белли потихоньку подошла к деревьям, сняла с себ набедренную повязку, с наслаждением подставив голое тело теплому ветру. Белли наловила светлячков, собирая их в тряпку, снятую с бедер. Прибежав домой со светлячками, она высыпала их на пол. Они летали по хижине, неровно освещая ее своим то разгорающимся, то меркнущим светом. Белли шарила по полу.

— Что там творится? — сос стоном спросил спросоня ее отец, когда Белли неосторожным движением коснулась его.

— Крысы! — вскрикнула Белли, наткнувшись рукой на леденяще холодную шкурку. — Дохлая крыса! Вот откуда вонь!

Она ухватила крысу за хвост и вышвырнула ее.

— Откуда они только берутся, проклятые! — злилась Белли. — Прибегают и сдыхают одна за другой, конца и краю нет!

Белли обернулась куском ткани, устроилась поудобней на циновке и заснула.

Голод колотил в животы, как в барабаны, отгоняя сон, заставляя брахминов бродить словно тени, с налитыми кровью глазами.

Они встали утром, ополоснули лица и потянулись на деревенскую площадь, понося Наранаппу за то, что он натворил в аграхаре. Дети выскакивали на веранды и во дворы, потому что в домах нечем было дышать. Женщины боялись, как бы дух Наранаппы, разгуливая по улицам, не тронул их детей, и загоняли их обратно в комнаты. Дети ревели, им раздавали шлепки и подзатыльники, затаскивали домой и запирали на ключ. Впервые деревенские двери запирались среди бела дня. Не выкладывались узоры из крашеных рисинок перед порогами, не сбрызгивались кизячной водой дворы. Казалось, будто в аграхару так и не пришел день. Все выглядело опустелым и заброшенным-как если бы в каждом доме в темном чулане было спрятано по трупу. Брахмины сидели на площади, опустив головы, не зная, что им дальше делать.

Только шкодливые дети Венкатарамана удрали из-под присмотра матери и торчали за домом, считая крыс, которые выбирались из кладовки во двор. Дети хлопали в ладоши и притопывали в такт счету, а считали они крыс, как взрослые считают мерки риса:

Мать отыскала их за домом и, размахивая метелкой, велела сейчас же идти на веранду, но дети вошли в раж.

— Смотри, мама, смотри! Восемь! Девять, десять! Десять крыс, смотри, мама!

— Налопались с утра, когда все вокруг от голода умирают, и теперь с ума сходите! Что это еще за выдумки-поганых крыс считать! А ну домой, пока до синяков не излупила! Домой, кому говорят! Считают крыс! Они кишмя кишат в кладовке, что рис, что чечевица — везде полно крысиного помета!

Ругаясь на чем свет стоит, мать прогнала детей в дом и заперла дверь. Но и в доме откуда ни возьмись вдруг появилась здоровенная крыса, завертелась на месте, будто ловя собственный хвост, и упала замертво, опрокинувшись на спину. Дети радостно заверещали.

Брахмины, зажимая носы, медленно продвигались к веранде дома Пранешачарии. Дургабхатта останавливал одного, другого, допытываясь:

— Это же неправда, что чокнутая бабка болтает? Враки, верно же?

Не желая выказывать гложущий их страх, брахмины отвечали:

— Поживем-увидим.

И медленно приближались к дому Наранаппы. Вид большой, широко распахнутой двери заставил их замереть в ужасе: покойник, несомненно, обратился в призрак и шатается по аграхаре… Если не совершить соответствующие обряды, он станет демоном, и уж тогда здесь никому не жить.

Дасачария плачущим голосом укорял всех остальных:

— Жадностью своей вы всех нас погубили! Не говорил ли я? Брахмин ведь умер, брахмин. А без обряда он станет демоном! Но кто послушает бедного человека? Разве не ясно, что в такую жару труп начнет разлагаться и мы все подохнем от вони? И сколько можно поститься и не умереть с голоду? Хватит с нас и одного покойника…

Его поддержал сильно оголодавший Дургабхатта:

— Мадхвы называется! Что же это у вас за вера, если вы не можете найти выход из тупика!

— Я не против, — примирительно заявил Гаруда, — если только Пранешачария скажет «да». Что тут говорить! Забудем о золоте, об украшениях этих. Верно говорю? Покойника нужно перенести к месту сожжения. Что тут говорить! Пускай только Пранешачария подтвердит, что мы касты не лишимся.

После этих слов все решительно направились к Пранешачарии и смиренно выстроились в передней комнате.

Пранешачария на руках вынес жену на задний двор, помог ей привести себя в порядок, подал ей лекарство и только потом вышел в переднюю комнату, где ждали брахмины.

Пранешачария объявил о решении, которое он принял ночью. Брахмины вежливо помолчали, Раруда за всех ответил:

— Наше доброе имя в твоих руках. Ты должен уберечь нас от осуждения и от дурной славы- А осудить нас могут и за то, что сожжем мы труп, и за то, что откажемся. Что тут говорить! Будем ждать веления свыше.

— Вы все знаете, что детей можно накормить, это не запрещено, — напомнил Ачария.

Пранешачария наполнил плетеную корзинку свежесорванными цветами белого и желтого жасмина. Он набрал и листьев священного растения тулси. Совершив омовение в реке, он обернулся мокрой набедренной повязкой и сменил брахминский шнур на себе, готовясь к встрече с богом.