Едва он отошел, как ему в лесной темноте послышались шаги. Он остановился.

— Кто там? — Пранешачария замер в ожидании. Звякнул невидимый браслет.

— Это я… — смущенно прошептала Чандри.

Пранешачария тоже смутился: он-и вдруг наедине с женщиной, в ночном лесу… Не зная, что сказать, снедаемый чувством стыда за бесплодность своих стараний, он пробормотал:

— Марути… Марути…

Сердце Чандри переполнилось жалостью от этого негромкого грустного голоса. Бедный, бедный. Измучился, изголодался, целый день не выходил из храма-и все это из-за нее! Бедный брахмин! Чандри захотелось припасть к его ногам в знак благодарности.

И в следующий миг она скользнула к его ногам. Было темно, непроглядно темно, Чандри прижалась не к земле у ног брахмина, а с силой уткнулась грудью в колени Пранешачарии. От резкого движения на ней лопнула ее тугая блузка. Заливаясь горячими слезами сострадания к нему, никогда, наверно, не знавшему радостей женского тела, слабея от мысли, что и у нее нет никого во всей аграхаре, кроме этого вот человека, Чандри обвила руками ноги Ачарии.

Пранешачария дрогнул от непривычного ощущения упругой наготы, но, растроганный порывом Чандри, протянул к ней руки в благословляющем жесте. Отыскивая в темноте голову женщины, он скользнул ладонями по пылающему, мокрому от слез лицу, запутался в густых шелковистых прядях, и санскритские слова застряли в его горле, сжавшемся от наслаждения. Чандри стиснула его ласкающие руки и, не отпуская, поднялась с земли. Она провела его руками по своему лицу, по шее, прижала к оголенной груди.

Впервые в жизни легли ладони Пранешачарии на нежную женскую грудь с твердеющими сосками. Пранешачария почти лишился чувств. Он сжал их как во сне и пошатнулся. Чандри тесно прильнула к нему всем телом и потянула на землю. Голод, муки которого Пранешачария не замечал до тех пор, вспыхнул пожаром.

— Мама! — по-детски жалобно простонал он.

Чандри притянула его к себе, достала банан, завязанный в краешек сари, сорвала кожуру и сунула банан ему в рот. Потом она сняла сари, расстелила его на земле и легла, обнимая Пранешачарию и заливаясь слезами.

Ачария очнулся за полночь. Его голова лежала на животе Чандри, пальцы Чандри ласкали его лицо, уши, перебирали волосы.

Он раскрыл глаза, ощутил свое тело, как будто ставшее чужим, и стал расспрашивать себя: кто я, где я, как я здесь очутился, почему темно, что за лес и кто эта женщина?

Ему казалось, что время пошло в обратном направлении, что он опять малыш, что он набегался и заснул рядом с мамой. Он в изумлении озирался по сторонам. Как развернутый хвост павлина, простиралось над ним небо в немеркнувших звездах. Созвездие Семи Мудрецов, похожее на ковш. Рядом со звездой премудрого Агастьи застенчиво мерцала Арундати-символ женской преданности.

От земли тянуло травянистым запахом и сыростью, пахли небесно-синие цветы лесной вишнукранти и дикой сарсапарилы, плыл крепкий дух женского пота. Ночь, звезды, неподвижные очертания древесных крон. Может, снится? Он протер глаза и в тревоге подумал, что совсем не помнит, как попал в лес и куда ему нужно было идти.

— Чандри, — произнес он.

Все сразу встало на свои места. Тихий лес и темнота наполнились таинственными перешептываниями. Донесся шорох из-за куста, внезапно ставшего похожим на колесницу, роем закружились светлячки. Он всматривался, вслушивался, пока его глаза не наполнились красками, а уши звуками.

Роились светлячки.

— Чандри! — позвал он, коснулся ее живота и сел.

Чандри было страшно от мысли, что Пранешачария может отругать ее, может выказать презрение к ней. А с другой стороны, она надеялась, что плоть брахмина заставит ее тело плодоносить. Чандри была благодарна судьбе — а вдруг она приобрела таким образом заслуги для следующей жизни?

Пранешачария долго молчал. Потом встал на ноги.

— Поднимайся, Чандри, — сказал он. — Пойдем. Утром соберутся брахмины, и мы расскажем обо всем. Ты им все скажешь. Ну а что касается моего права принять решение о похоронах… — Пранешачария замялся. — Нет у меня больше права. Если завтра мне не хватит смелости объясниться с брахминами, придется тебе это сделать. Сам я готов совершить похоронный обряд. Сказать, чтоб кто-нибудь другой за это взялся, не имею права. Вот и все.

Пранешачарии стало как будто чуть легче от собственных слов.

Они вместе перебрались через речку. На другом берегу Чандри смущенно пропустила Ачарию вперед, а сама поотстала.

«Отчего со мной все так выходит? — напряженно размышляла Чандри. — Отдала я украшения, чтобы сделать как лучше, а вышла одна беда… А теперь вот Ачария. Он так старался насчет обряда, а я все испортила…»

Но Чандри была человеком открытым, умела радоваться жизни и долго корить себя была не в силах. Идя темной улицей, она вспоминала лесную темень, себя у его ног, его руки на себе… движения… и наполнялась ощущением правильности всего, что произошло, и это чувство распускалось в ней, как цветок. Бедный Ачария, он-то, наверно, чувствует совсем другое… Не стоит ей возвращаться на его веранду.

А ей, Чандри, здорово повезло! Какая неожиданная удача! Конечно, рассказать об этом она не сможет — среди бела дня заморенным этим брахминам, которые сразу набросятся на Ачарию; как она сможет им рассказать, пускай даже сам Ачария попросит ее. Ну ладно, а что же ей все-таки делать теперь? Возвращаться в дом Ачарии не хочется, идти в дом Наранаппы- жуть берет. Так куда же ей деваться?

С другой стороны, они столько лет прожили вместе, стала подбадривать себя Чандри; пойти в дом Наранаппы и попробовать заснуть на веранде.

«Если будет очень страшно, побегу к Ачарии! — окончательно решилась Чандри. — На крайний случай есть и этот выход!»

Продолжая уговаривать себя, Чандри отправилась в свой бывший дом. У веранды она остановилась, вслушалась в темноту. Собаки передаивались, как всегда. Чандри поднялась по ступенькам, наткнулась вытянутой рукой на открытую дверь.

«О боже, хоть бы лисицы или собаки не добрались до мертвеца», — подумала она.

Чандри так расстроилась от этой мысли, что перестала бояться. Быстро пройдя на кухню, она уверенно нашарила спички в стенной нише и засветила фонарь. Воняло непереносимо. На полу валялись дохлые крысы. У Чандри сжалось сердце-как она могла бросить тело человека, любившего ее, восстановившего всю аграхару против себя из-за нее, бросить его на произвол судьбы, без всякого присмотра!

Она побежала наверх.

«Надо бы хоть ароматные палочки зажечь, чтобы так не пахло!» — думала она.

От трупа исходил густой смрад. Живот вздулся огромным шаром, лицо изменилось до неузнаваемости.

Чандри вскрикнула и выскочила вон.

Нет, нет и нет, кричало все ее естество, нет, то, что там наверху, — это не мужчина, который ее любил, нет, нет, между Наранаппой и тем вообще нет связи!

Чандри бежала как одержимая, бежала, размахивая фонарем, бежала вон из аграхары, туда, где жили не брахмины, а простые крестьяне. Она опознала дом Шешаппы, который занимался извозом и по утрам доставлял им свежие яйца, — перед домом Шешаппы была привязана пара хорошо знакомых ей белых быков. Потревоженные быки поднялись на ноги, шумно задыша- ли, загремела цепь, залились лаем собаки. Из двери выглянул Шешаппа. Чандри, задыхаясь, кинулась к нему, несвязно объясняя, зачем она прибежала.

— Запрягай быков, — требовала Чандри, — отвезем его, где сжигают мертвых. У нас полно дров, возьмем дрова, сожжем его сами!

Шешаппа, крепко выпивший перед сном, никак не мог сообразить, что Чандри надо, а придя в себя и поняв, в чем дело, испугался.

— Чандри, слушай, Чандри, ты что? Хочешь, чтоб я в аду горел? Как я могу дотронуться до трупа брахмина? Да и за все восемь благ мира не соглашусь, ты что? Я бедный человек, но, если тебе страшно, можешь переночевать у нас, а утром пойдешь себе…