Внизу, поднявшись почти на восемь футов в воздух, стоял медведь, поднявший над головой лапы. И снова в изгибах металла я непонятно как видела мех, и когти, и медвежью силу. Но орёл влёк меня к себе. Я просто стояла под ним, задрав голову, и смотрела. Я услышала, как Орен позади меня закрыл в раковине воду, а через мгновение он уже стоял рядом.

— Орен, это потрясающе, — сказала я.

— Мой отец.

Мы подошли к огромному медведю, который вблизи впечатлял ещё больше. Я протянула руку, чтобы дотронуться до него — и тут же отдёрнула.

— Всё в порядке, — сказал Орен. — Вы ничего не сломаете.

Металл под пальцами казался шершавым.

— Ваш отец был нереально талантлив, — сказала я. Именно об этих скульптурах мне говорили Ребекка и Рома.

— Да, был, — кивнул Орен.

Я медленно поворачивалась, рассматривая другие скульптуры. За одной из маленьких абстракций стояло прекрасное... пианино? Нет, вряд ли. Я подошла ближе.

— Это ведь не пианино, да?

— Да.

— Клавесин?

— Верно, — улыбнулся он.

— Вы его сделали?

— Да, — кивнул он.

— Вы тоже очень талантливы.

Я сунула руки в карманы, боясь до чего-нибудь дотронуться.

— Спасибо, — Орен провёл по волосам. — У меня есть кофе. Хотите чашечку?

— С удовольствием, — кивнула я.

Кофеварка стояла на стойке у раковины. Орен подвинул пару стульев, налил нам кофе. Рядом с кофеваркой на подносе стояла маленькая коробка молока и блюдце с кубиками сахара. После того, как мы оба добавили их к кофе, Орен сказал:

— Вы хотели поговорить про Истона.

— Вы знали его, когда он был Дугласом Уильямсом?

Он кивнул, отхлебнул кофе и поставил кружку на стол.

— Я надеялся, тогда, у вас в кабинете, вы не заметили, что я узнал его имя.

— Вы учились в Оберлине в одно и то же время.

Он медленно кивнул, не глядя на меня.

Я выудила из кармана листок бумаги, который принёс Оуэн, и развернула на стойке перед нами.

— Это же ваша музыка, — разгладила листок, — Грегор Истон украл её.

Долгую минуту Орен не двигался и не отвечал. Наконец, сказал:

— Да.

Правда повисла между нами. Хотелось отмахнуться от неё, прогнать прочь.

— Почему же вы ничего не говорили?

Орен смотрел через моё левое плечо, на скульптуру, подвешенную к балкам.

— Кэтлин, мой отец был невероятно талантлив, — начал он.

— Так и есть, — я тоже обернулась и взглянула на орла.

— Он был художником. Но все вокруг видели в нём только плотника. — Орен посмотрел на свои руки. — Отец был хорошим плотником. А хотел быть художником.

Я кивнула, неуверенная, что разговор идёт в нужном направлении, но прерывать Орена не хотелось.

— Я начал играть на пианино в четыре года, — он снова посмотрел на меня. — Сочинял музыку в шесть. Тогда я не умел читать ноты и потому придумал свой способ записи.

Этот кусочек бумаги, найденный Геркулесом. Я не ошиблась — это код.

Орен взял кружку, отхлебнул кофе.

— Я мог — могу — сочинять почти для любого инструмента — фортепиано, гитары, контрабаса, мандолины. Могу играть на этом клавесине, — он поставил кружку обратно на стойку. — Родителям говорили, что я вундеркинд. Музыкально одарённый ребёнок. Мне достаточно было только раз услышать любое произведение, и я мог запомнить его и сыграть. Даже спустя много лет. — Он вытер рукой рот. — В шестнадцать меня отправили в Оберлин. К тому времени я давно перерос всех здешних учителей музыки, а может, и в штате. Я посещал семинары в группе, где учился Истон. Однажды я уронил свою музыкальную запись. К тому времени я уже знал ноты, но продолжал пользоваться своей системой записи, как и сейчас.

— И что произошло? — спросила я, хотя, кажется, знала, что дальше.

— Я объяснил систему записи. А он предложил помочь записать всё в обычной транскрипции. Для меня одного записей оказалось слишком много. К тому времени у меня накопились горы сочинений, но никто другой не смог бы сыграть их.

— Он присвоил ваши сочинения. — Я поставила свою кружку. — Почему же вы молчали? Ваши записи подтвердили бы, что автор — вы. А его выгнали бы из университета.

Орен вытер руки о штаны.

— Не знаю, имеет ли это смысл для вас, Кэтлин, но я не хотел кончить как мой отец.

— Простите, я не понимаю.

— Никто не знал, что я пишу музыку. Я записывал то, что приходило мне в голову — просто чтобы от этого избавиться. Уже то, что ко мне начали относиться как к какой-то музыкальной диковине, было достаточно неприятно. А если бы узнали, что я ещё и пишу свою музыку... — он не договорил. — Отец хотел дать мне возможность, которой у него никогда не было — стать художником. Но я-то хотел того, что у него было.

И тут я поняла, что он пытается мне сказать.

— Вы не хотели быть музыкантом, — я оглянулась на инструменты и мастерскую. — Вы хотели стать плотником.

— Люди считали это даром. Для меня это стало проклятьем. — Он играл с кофейной кружкой, медленно поворачивая её на стойке. — Самое смешное — в том, что он мне помог.

— Истон?

— Понимаю, звучит странно. Верно? Я сорвался. Он сказал моим родителям, что я далеко не так талантлив, как все думают.

— Орен, вы же знаете, что это неправда. Судя по тому, что я слышала, это Истону недоставало таланта.

— Мне это было безразлично. — Орен наклонился ко мне. — Его слова о том, что я не особенно талантлив, дали мне возможность жить так, как я хотел. — Он оттолкнул от себя кружку. — Прошли годы, прежде чем я узнал, что Даг Уильямс стал Грегором Истоном. Это произошло в музыкальном магазине, в Миннеаполисе — я услышал свою музыку. До этого я и понятия не имел. И подумав, я решил — а что в этом плохого? Я не хотел такой жизни, а он — да.

— Но что-то изменилось, — сказала я.

Орен соскользнул со стула и подошёл к клавесину. Легко пробежался пальцами по клавишам.

— Я работал в театре во время репетиции, на второй день после приезда Истона. Он играл тот кусочек, который вы как-то услышали в моём исполнении. — Орен воспроизвёл мелодию. — Это было... неправильно. Звучало совсем не так, как я задумал. — Он убрал руки с клавиатуры. — Я знал, какой должна быть эта музыка. Когда все ушли, я сел за рояль. Я не играл много лет. Но оказалось, что в театре остался кто-то ещё.

— Истон.

— Да. — Орен сел на табурет перед клавесином. — Он был не особенно порядочный человек, Кэтлин. И приехал совсем не для того, чтобы помочь на фестивале. Он хотел новых музыкальных сочинений.

— Ваших сочинений, — я облокотилась на стойку.

— Он говорил, что музыку должны услышать, она этого заслуживает, — он смотрел на широкие деревянные половицы. — В Стрэттоне уже много лет проблемы с деньгами. Я сказал Истону, что отдам остальные записи, пусть выдаёт их за свои, но половину вырученных на этом денег он должен отдать театру. Он ответил, что должен подумать, посмотреть, что это за музыка, прежде чем решит, что делать. — Орен наконец взглянул на меня. — Мне уже не шестнадцать. Я знал, что он врёт, так ему и сказал. Сказал, что расскажу всем, что это моя музыка, не его.

— А он?

— Рассмеялся. Сказал, что это моё слово против его, и кто поверит психу вроде меня?

Мне самой захотелось прибить Истона.

— Вам многие поверят, Орен, достаточно услышать, как вы играете.

— Спасибо за добрые слова, — улыбнулся он. Но у меня были — и есть — доказательства. У меня есть оригинальные записи всех моих сочинений. Бумаги хранятся в сейфе, в Сент-Поле. По крайней мере, хранились.

— Вы всё сохраняли?

— Возможно, они значили для меня больше, чем я думал.

— Поэтому вы пропустили вечеринку с мясным рулетом. Поэтому не были в Стрэттоне на следующее утро. Вы уехали за доказательствами.

Орен подошел и встал передо мной, держа руки в карманах.

— Я думал, доказательства убедят его принять мои условия. Мне жаль, что я не был в театре утром и что вы нашли его тело.

— Вы его не убивали, Орен, вам не за что себя винить. — Я потянула руку, чтобы расслабить застывшее плечо.