— Садись в машину, — мимоходом бросает мне Макс и кивает на рядом стоящий джип, за руль которого Старший Лидер садится лично. Их с Эриком красноречивая и тяжелая перестрелка взглядами заканчивается поражением последнего — приказы старших по званию не обсуждаются. Кажется, Макс — единственный, у кого здесь ещё осталась совесть и капля сострадания.

Нервно тереблю в руках респиратор — двери в машине герметичны, датчик показывает, что радиационный фон снаружи почти в норме. Кругом оцепление, слышу, как Максу докладывают по рации о заложниках в главном корпусе лаборатории. Прайор требует выдать ей Джанин, иначе умрут люди.

— Не дождется, сучка мелкая, — зло плюётся Старший Лидер, едва  ступив на землю. — Сколько там заложников?

Засевшие наверху снайперы докладывают ему всё, что могут увидеть через узкие окна здания, я теряю нить доклада сразу же, как спрыгиваю с подножки джипа следом. В горле оседает едкая копоть, я вижу вереницу обугленных и разрушенных домов вдоль дороги, где остановилась автоколонна Бесстрашных. Я едва узнаю эту улицу. Ухоженные лужайки истоптаны, забросаны камнями и комьями грязи, вывороченные рамы и выбитые стёкла хрустят под ногами, я едва не кричу, когда узнаю свой собственный дом, с почерневшей, ссохшейся от высоких температур голубой краской на крыльце. Через забор — руины соседского коттеджа, напротив — глубокая взрывная воронка и груды бетона. Надеюсь, жильцы были в главном корпусе фракции, работали, как и положено в это время дня.

— Стоять! — слышу позади, но ноги сами несут меня через земляные канавы, изрытые колёсами грузовиков. Я ничего не вижу перед собой, кроме косой металлической двери в подпалинах, искажённой колотым, кривым стеклом слёз в уголках моих глаз. Я хочу распахнуть её и увидеть отца, который спускается ко мне с верхнего этажа, там, где у нас библиотека, оттуда, где он проводил каждый свой одинокий вечер после смерти матери. Я не знаю, кому молиться, чтобы он оказался жив.

— Стой, ёб твою мать! — я почти касаюсь дверной ручки, когда нестерпимая боль в бедре заставляет меня рухнуть лицом вперёд, словно меня косит очередь из автомата. Рот кривится в беззвучном крике, боль нестерпимая, мышцу распирает и жжёт накалённый, стальной прут арматуры. Неужели меня действительно подстрелили свои?

Я надышалась ядовитой дорожной пыли, я в ней с ног до головы, кашляю и стенаю, перекатываясь на бок. Боль резко отпускает, когда чьи-то руки поднимают меня, устанавливают на негнущиеся колени и вертят перед носом пустым дротиком с нейростимулятором, вынутым из моего бедра.

— А если там всё заминировано нахуй?! — Эрик кивает в сторону моего дома. — Мне тебя потом с пола соскребать?! Сказал же, блять, сиди в Яме.

Я опускаю глаза в пол, мне стыдно, и оправдываться нечем — я действительно могла наворотить дел. Каким-то непостижимым образом Эрик предугадал мой эмоциональный всплеск при виде разрухи, случившейся в месте, где я выросла, и потому приказал не брать меня в Эрудицию. Базовая военная подготовка, которую я прошла ещё в родной фракции, расставила чёткие приоритеты действий, из которых безоговорочное подчинение старшим является краеугольным камнем. Я это правило нарушила.

— Сначала сапёры, потом группа зачистки, потом я, а потом уже ты! — огрызается он напоследок.— В машину! Живо!

Эрик заталкивает меня в свою, молчаливо угрожает не спускать с меня глаз, а по приезде обещает раздать пиздюлей в одном ряду с малахольными неофитами, не сумевшими пройти пейзаж страха. Дальнейшие его витиеватые изобличения моей далеко не эрудитской тупости я предпочитаю не расслышать. Чёрт подери, я ведь действительно только мешаю здесь.

Колонна движется со скоростью улитки, лихачи проверяют перед собой каждый сантиметр почвы во избежание подрыва, непрерывно сканируют воздух и округу, ищут засаду. Домой мне удастся попасть в лучшем случае на обратном пути — отчёт сапёров об отсутствии в нём трупов и взрывчатки обнадёживает. Однако живых людей в нём не обнаружено тоже, и моё шаткое спокойствие перемножается на ноль.

— В какой лаборатории заложники? — спрашиваю я, перевесившись с пассажирского сиденья к водительскому.

— Н-46, — отвечает мне Лидер, отрываясь от переговоров по коммуникатору, щедро сдобренных нецензурщиной.

— Нет, — выдыхаю я, обнимаю себя за плечи, откинувшись на сиденье. Напряжение стальным канатом парализует моё тело, руки немеют, а страх неизвестности застревает в сухом горле, до боли давит глотку. Я не могу заставить лихачей отчитываться мне о каждой секунде своих перемещений, и дёргать Эрика за рукав, как маленькая, отрывая его от дел, не могу — в таком состоянии он способен приковать меня цепью к сиденью, чтобы не мельтешила перед глазами.  Я давлюсь горькой слюной, дышу и считаю про себя. Это та самая лаборатория, которой заведует Юджин, а мой отец — управляющий всего этого корпуса. Остаётся лишь ждать, только ждать завершения операции.

Эрик снова оказался прав — здесь есть, кому заняться ранеными. Меня не подпускают к центру боевых действий, вокруг корпуса лаборатории плотное кольцо оцепления, за которое выводят жертв беспредела повстанцев; к ним немедленно подбегают медики в синей униформе. Много пострадавших от ожогов, еще больше эрудитов находится в шоковом состоянии. Оживление в рядах лихачей и глухие хлопки выстрелов из здания, и медики синхронно припадают к земле. Эрик, скрываясь за ближайшей машиной, надевает бронежилет,  ловит автомат из рук взводного.

— Они стреляют в заложников, — прошелестела девчонка-Бесстрашная, припавшая с винтовкой к земле возле нас. Еще несколько лихачей рассредоточились возле наспех собранного лазарета, прикрывая нас и раненых.

Прислушиваюсь к каждому слову, каждому обрывку фразы, домысливая самые вероятные и фантастические пути развития ситуации, пугаюсь своих мыслей и больно щипаю себя за кожу на запястье. Мне нельзя расклеиваться, мне нельзя впадать в панику. Здесь Бесстрашные, здесь их целый батальон, но и среди повстанцев достаточно обученных бойцов, не прошедших в своё время инициацию, и дезертиров, поддержавших Прайор. Мне страшно все те сорок минут, что за бетонными стенами корпуса лаборатории идёт перестрелка.

Отступая, повстанцы методично уничтожили лучшие умы фракции, не успевшие вовремя спрятаться —  просто расплескали им мозги по белоснежным стенам коридоров, по кристально-чистым оконным стёклам, по светлому мрамору пола. Убогая сука Прайор знатно психанула.

Я ступаю по битому стеклу и гильзам, они с дребезгом рассыпаются подо мной, катятся в стороны, избегаю бордовых кровянистых масс и старательно не смотрю на пробитые черепа своих бывших коллег. Медики подбегают к каждому трупу, по инструкции проверяя наличие пульса у сонной артерии, горько качают головами — надежды в этом корпусе нет. В зале заседаний кричит и размахивает руками Метьюс в окружении своих заместителей и Лидеров Бесстрашия. Раньше зал был обнесён матовым стеклом, а сейчас гол и открыт для любопытствующих взглядов — белесые осколки, разбросанные вокруг, напоминают сугробы снега. Вижу среди них Эрика и чувствую облегчение; он злобно и сосредоточенно сверлит взглядом Джанин, которая буквально приседает от ярости и наверняка отчитывает их. Он жив. Странно, буквально час назад у меня не возникло мысли, что и он может пострадать в этой мясорубке, как любой живой человек, но сейчас у меня больно сжимается в грудине от одной лишь мысли об этом. Как бы я не сопротивлялась, Эрик перестал быть чужим для меня.

В освобождённой Н-46 я натыкаюсь на знакомую спину в строгом, идеально скроенном синем пиджаке. Юджин вертит в руках разбитую колбу с результатами его многолетних трудов. Он их так и не завершил.

— Лечь под Лидера Бесстрашных — весьма дальновидно. Я впечатлён, — бросает он мне из-за спины, и я застываю на пороге. — Не думал, что у тебя хватит ума, ты ведь еле вытянула тест.

Бьет по больному — в тесте на эмоциональную устойчивость мне едва хватило баллов, чтобы добраться до нижней отметки. Я ощущала себя посредственностью среди гениев. Мне всегда требовалось больше времени для изучения и усвоения материала, лишь упорный труд и работа над собой позволили мне достичь результатов. Но Юджин никогда в жизни не ставил мне это в вину, и тем более не выказывал своего превосходства. Или может, я просто не хотела замечать? Откуда только он всё узнал? Мне не было нужды афишировать свою мимолётную слабость, которая довела меня до измены.