Если он хочет продержаться ночь, то нужно все выбросить из головы. Допустим, он на дежурстве. Что он делает на дежурстве, если нет выездов? Снимает пиджак, расслабляет галстук и садится читать.

Рябинин снял пиджак, расслабил галстук, сел к столу и взял комментарий. Тяжкий том – сколько их написано? – о непорядочности людей. Теперь тут есть и о нем, о должностном лице, получившем взятку… Пока еще далекая тошнота сжала желудок. Рябинин отодвинул комментарий – нужно продержаться, нужно дотерпеть до утра.

Это все козни ночи. Утром, когда сгинет осенняя тьма, разбегутся облака и обсохнут стекла, что-то произойдет. Например, появится человек, обладающий чувством юмора, который расхохочется, и от его смеха все станет на свои места. Разбегутся облака, сгинет осенняя тьма, и обсохнут стекла. Этот человек их спросит: "Что, Рябинин взяточник?" Непереваренная тошнота опять скрутила желудок. Ни о чем не надо думать. Что он делал на дежурстве? Иногда писал в дневнике.

Рябинин взял лист бумаги. Мысли пошли, как всегда они идут в горе, многочисленные, отчаянные, дерганные… Он писал быстро, стараясь не думать, почему он тут и зачем. Начинал одну и не кончал; начинал вторую и перескакивал на третью – лишь бы заглушить тошноту. Но писаные мысли были все о том же, поэтому желудок ела нарастающая боль. Он свернул листки и спрятал в карман. Что он еще делал на дежурстве? Иногда звонил Лиде. Сейчас не будет, – она могла намаяться и заснуть. Лучше утром.

Но телефон позвонил сам, заглушив стонущую тьму за окном. Рябинин схватил трубку с дикой силой и сумасшедшей надеждой:

– Да?

– Аптека?

– Нет, вы ошиблись…

– Извините…

Он повернулся спиной к безжалостному свету лампы.

– Да, я тоже ошибаюсь. Есть люди, которые живут. А есть люди, которые беспрерывно совершают ошибки, потому что ищут истину. Это я про себя? Да, и про себя.

Теперь взвилась изжога, подступая к горлу разъедающей кислотой. Но изжога лучше, нет болевого спазма.

– А я считаю, что никто не имеет права сомневаться, если нет к этому повода. Беспочвенные сомнения – подлость. А-а, у вас есть доказательства… Неужели юридические доказательства сильнее разума и совести?

Сердце, стучавшее медленно и сильно, казалось, рассыпалось на мелкие сердечки, которые работают везде, во всех частях организма, – он мог считать пульс, не прикасаясь к руке.

– По-вашему, человек может честно работать, да вдруг и совершить преступление? Ха-ха! Раньше писали в романах так: "Под мягкой внешностью крылась жестокая натура" или: "Под грубой внешностью крылась нежная натура…" Ерунда. Внешность на может скрыть натуру. Это лишь оболочка, под которой все видно.

Кажется, что сердце забилось через раз: стукнет – затихнет, стукнет затихнет. Лишь бы не остановилось.

– Я не добренький, я гуманный. Разные вещи. Да, мне бывает жалко преступников. Но я давлю в себе это, давлю! А если не буду давить, то не смогу работать…

Боль оставила желудок и перешла, как перекатилась, на грудь, сжимая ее тянущей, какой-то закрученной болью.

– Разве это слабость? Да, когда я говорю с горбатым, я горблюсь, с кривым – кривлюсь, с бедным – прибедняюсь… Почему? Мне перед ними стыдно, что у меня нет горба, я не кривой и всем обеспечен. Но когда я говорю с дураком, то остаюсь самим собой…

Она перекатилась, боль, в левую половину груди, под лопатку, и поползла куда-то в руку. Неприятная, но не такая уж и сильная – он перетерпит.

– Я стесняюсь? Да, я стеснительный. Знаю, что в наше время смешно быть таким. Но я стесняюсь лишь тех людей, которые от меня зависят.

Иногда сводит ногу. Сейчас подобным образом свело что-то в груди, в левой ее половине, и держало, и тянуло, и ныло, холодя все тело.

– С чего вы взяли? Конечно, я не плачу. Это ветер забрасывает капли в отрытое окно…

Рябинин очнулся. Он сидел лицом к окну и держал на коленях трубку, охрипшую от писка. С кем он разговаривал? С аптекой? С аптекой. Попросить бы какого-нибудь валидола.

Он положил трубку на аппарат. Но телефон ждал этого, зайдясь в настойчивом звоне. Кто это? Наверное, опять не туда попали…

– Да?

– Сергей, с кем по ночам треплешься? – буднично спросил Вадим.

– С одним дураком. А как ты меня нашел?

– Звонил по всем телефонам прокуратуры. И все не отвечают, но один занят.

– Тебе звонила Лида?

– Да.

– Как она?

– Нормально, уже, наверное, спит. А что у тебя голосишко смурной?

– Она тебе рассказала…

– Из-за этого, что ли?

– Вадим, ты же знаешь…

– А ты знаешь, – перебил инспектор, – на что жалуются современные женщины? Нет настоящих мужчин, хотя народу в брюках много.

– Есть неопровержимые улики.

– Неужели ты, мужчина средних лет, столько проработавший следователем, никогда не слыхал о провокациях?

– Слышал, но сам…

– Ах, слышал? А мне вот давали деньги в кабинете, присылали переводом домой, клали в карманы… Мне подсовывали женщин, спиртное, копченую колбасу, дубленку и даже место продавца в мясном отделе…

– Да, но ты не брал, а я вроде бы взял.

– Уж не собираешься ли ты сказать это прокурору? Тогда гаси свет.

Инспектор помолчал, собираясь с новым раздражением, но оно, видимо, кончилось, потому что теперь сказал ровно:

– Старик, гаси свет и ложись спать на диван. Там должен быть кожаный, протертый прокурорскими телами диван. Есть не хочешь?

– Какая еда…

– А то у меня лежит в холодильнике две пачки пельменей. Я б сварил – и к тебе с кастрюлькой. Или ты чаю хочешь?

– Спасибо, дома пил.

– Утречком я подъеду.

– Зачем?

– Поговорить с прокурорами.

– Они не станут тебя слушать.

– Ну, плохо ты меня знаешь. Если не будут слушать, я привезу Леденцова. А он про себя говорит, что любому даст сто очков вперед, и все в импортной оправе. Кстати, совет – пиши стихи.

– Какие стихи?

– Какие получаться. "Средь шумного бала, случайно…" Или такие: "Понравилась грибу-боровику сыроежка из родного бора…" Пиши – помогает от нервов. Старик, утром встретимся. Пока.

"Старик". Слово, избитое юнцами, у инспектора прозвучало с исконным смыслом: старик, а значит – умный и добрый. Впервые так назвал. Да разве Рябинин не знает всего того, что сказал ему Вадим? Если бы жилость только умом, то грудь не стягивала бы проволочная боль. Но Вадим и звонил, чтобы ослабить эту боль. Спасибо, старик.

Телефон ожил вновь – еще не остыла трубка.

– Да…

– Мне следователя прокуратуры Зареченского района, юриста первого класса, товарища Рябинина.

– Я слушаю.

– С вами говорит не брюнет, не шатен, не блондин. Догадались?

– Нет, не догадался. – Рябинина удивили не только слова, но и голос, игривый и разудалый, словно звонили из ресторана.

– На проводе инспектор уголовного розыска лейтенант Леденцов.

– А-а, привет.

– Как состояние здоровья, Сергей Георгиевич?

– Вроде бы ничего, – улыбнулся Рябинин: спасибо тебе, Вадим, старик.

– А мое подкачало.

– Что такое?

– А все кащею и кащею.

– В каком смысле… кащею?

– Худею от оперативных нагрузок. К примеру, сейчас нахожусь на дежурстве и чешу репу.

– Что чешешь?

– Голову, значит. Задумали мы тут с ребятами спортивную викторинку, а мне поручили сочинить вопросы. Не послушаете?

– Послушаю.

– Вопрос первый: какой вид спорта требует физической вилы не больше, чем у месячного ребенка?

– А какой?

– Шахматы. Вопрос второй: почему болельщики, кричащие "Судью на мыло!", никогда не уточняют на какое – на хозяйственное или на туалетное?

– Неплохо.

– Вопрос третий: почему скачки на дрессированной лошади считают спортом, а скачки на дрессированной корове – цирком?

– Смешно.

– Вопрос четвертый: можно ли бокс назвать интеллектуальным занятием, поскольку в нем бьют кулаками непосредственно по интеллекту?