«Как он постарел за это время и как он похож на моего отца, — мелькнула мысль у Софьи Васильевны при виде профессора. — Те же усталые глаза, тяжелые веки, такой же умный, всепонимающий взгляд».

Вейерштрасс нежно расцеловал свою любимую ученицу; он был оживлен и радостно взволнован, но Ковалевская видела, как растерян и угнетен ее старый друг, каким неуверенным он себя чувствует. Огромная работа, болезни, отсутствие денег — все это уносило силы и здоровье. Ученый с мировым именем на старости лет не имел средств, чтобы спокойно заниматься любимой наукой, а был вынужден читать лекции, много редактировать.

Софья Васильевна призвала всю свою волю, чтобы сдержать слезы, и начала горячо рассказывать о своих рабочих планах.

— Я привезла на ваш суд, дорогой учитель, первые наметки исследований о преломлении света в кристаллах. Взгляните на них.

Вейерштрасс погрузился в чтение, а Ковалевская наблюдала за его лицом.

«В этом он остался прежним, — думала она, — теперь мир для него не существует, пока последняя страница не ляжет на стол…»

Профессор исследование одобрил, и Софья Васильевна горячо взялась за работу.

Ковалевская два месяца провела в Берлине очень плодотворно: она изучала новые труды математиков, занималась своим исследованием и так увлеклась работой, что не вставала из-за стола по 16–18 часов подряд.

Когда у Софьи Васильевны появлялась свободная минутка, она шла к Вейерштрассу. Все так же безлюдно было на улице, все таким же угрюмым выглядел особняк профессора с прикрытыми веками-шторами окнами, но Ковалевская уверенно дергала ручку звонка. Она твердо знала, что ее здесь ждут с нетерпением, что ей будут искренне рады. Сидя на своем привычном месте за столом, Софья Васильевна украдкой рассматривала гостеприимных хозяев.

Еще больше морщин появилось на их лицах, у старшей из сестер слегка тряслась голова, неверными стали движения рук, согнулась высокая фигура профессора.

«Что делает время! — с грустью думала Ковалевская. — Прошло так мало, а можно подумать, что пронеслись годы…»

Внешне Софья Васильевна ничем не показывала своего волнения. Она рассказывала забавные истории, много говорила о дочке, в молчаливый особняк врывалась жизнь с ее радостями и тревогами.

Время пролетело незаметно. Наступил день отъезда.

— Скажите, друг мой, одобрили бы вы, если бы я уехала в университет в Гельсингфорс? — спросила Софья Васильевна у Вейерштрасса. — Профессор Миттаг-Леффлер считает, что мне смогут там предоставить место приват-доцента.

— А что будет делать там господин Ковалевский?

— Он пока останется в России.

— Если бы я был женат, то моя супруга всегда была бы со мной, — тихо сказал Вейерштрасс.

Больше Софья Васильевна ничего не спрашивала.

По возвращении в Москву множество житейских забот сразу нахлынули на Ковалевскую и оттеснили в сторону математику. Владимир Онуфриевич все еще не приехал, и им были недовольны и его компаньоны по нефтяному товариществу, и в университете. А тут Софью Васильевну стали одолевать кредиторы, требовавшие немедленно расплатиться с долгами.

Когда Владимир Онуфриевич наконец вернулся, Софья Васильевна встретила его неласково, и отношения между супругами сильно испортились. Ковалевские решили, что им надо временно расстаться. Этому, кстати, способствовала и сложная обстановка.

1 марта 1881 года был убит народовольцами Александр II. Начались массовые репрессии. В этих условиях любой подозреваемый в нигилизме мог со дня на день ждать ареста. Ковалевские срочно уехали из Москвы. Она с дочерью и гувернанткой направилась в Берлин, он — к брату в Одессу.

В последний день перед отъездом Владимир Онуфриевич оставил ключи от дома знакомым и попросил их отдать на склад мебель, а квартиру сдать. Те согласились оказать ему такую незначительную услугу. Но как они были удивлены, когда увидели, что в квартире ничего не было уложено, вещи валялись в беспорядке, а на столе в столовой стоял самовар и чашки с недопитым чаем. Впечатление было такое, что хозяева просто вышли из комнаты и сейчас вернутся и снова продолжат чаепитие. Друзьям Ковалевского пришлось потратить немало времени, пока все было приведено в порядок, прежде чем они смогли выполнить его просьбу. А Владимиру Онуфриевичу, поглощенному своими делами и мыслями, даже в голову не пришло, что его просьба может быть такой обременительной.

Сразу же после приезда Ковалевского в Одессу Софья Васильевна написала мужу, продолжая старый спор о способностях женщин к науке: «Ты пишешь совершенно справедливо, что ни одна еще женщина ничего не совершила, но ведь ввиду этого мне и необходимо, благо есть еще энергия, да и материальные средства с грехом пополам, поставить себя в такую обстановку, где бы я могла показать, могу ли я что-нибудь совершить, или умишка на то не хватает».

Именно в это время Софья Васильевна задумала работу, за которую не решались браться даже гениальнейшие математики. Это была задача об определении движения различных точек вращающегося твердого тела.

Каждый в детстве запускал волчок и, конечно, знает, что он обладает ценным свойством: во время вращения ось волчка, или, по-научному, гироскоп, всегда занимает определенное положение. Легкие удары по гироскопу не могут надолго нарушить направление оси: покачнувшись, она займет то же положение. Это свойство позволяет широко применять гироскоп в технике — он составляет основу компасов, стабилизирует движение самолетов, ракет и т. д.

А какой путь проходит каждая отдельная точка гироскопа при разных начальных положениях оси и различной скорости? Оказалось, что он представляет собой сложнейшую кривую и рассчитать этот путь, найти положение точки в заданный момент времени — задача необычайной трудности, и приходится ограничиваться решениями отдельных, частных случаев.

До Ковалевской только двое ученых брались за эту задачу. Петербургский академик Эйлер рассмотрел наиболее простой случай, когда центр тяжести твердого тела совпадает с точкой опоры. Известный математик Лагранж решил более сложную задачу — когда центр тяжести тела находится на оси симметрии, но не совпадает с точкой опоры. И это было все.

К этой задаче необходимо было подойти как-то иначе, оригинально. И Ковалевская нашла такой подход, позволивший ей дать анализ задачи, применяя мощный аппарат абелевых функций. Профессор Вейерштрасс был восхищен своеобразием ее решения и еще раз убедился в гениальности своей ученицы.

Софья Васильевна как одержимая увлеклась работой, и радость творчества отодвинула все на второй план. В это время друг Ковалевской, шведский ученый Миттаг-Леффлер, работавший в Гельсингфорсском университете в Финляндии, начал добиваться, чтобы ее пригласили в университет в качестве приват-доцента. Но из этого ничего не получилось. Помешала… национальность.

В принципе финны ничего не имели ни против женщин-ученых вообще, ни против Ковалевской в частности. Но… русская. Пока в Гельсингфорсе было спокойно, не то что в русских университетах, где происходили студенческие волнения. Но кто может гарантировать, что за «нигилисткой» Ковалевской не потянутся и другие русские женщины, а среди них не окажутся революционерки?

Потерпев неудачу в Гельсингфорсе, Миттаг-Леффлер продолжил свои попытки устроить Ковалевскую в Стокгольмском университете, куда он сам был вскоре приглашен. Правда, сначала, если ее примут на должность приват-доцента, жалованья ей платить не будут, а только через год, когда она покажет свои возможности. Софья Васильевна с радостью приняла предложение.

8 июля 1881 года она пишет из Берлина письмо Миттаг-Леффлеру:

«Приношу вам свою живейшую благодарность столько же за сочувственное отношение к моему назначению в Стокгольмский университет, сколько и за все хлопоты ваши по этому поводу. Что касается меня, то могу вас уверить, что я всегда с радостью соглашусь принять место доцента, если только оно будет мне предложено. Я никогда и не рассчитывала ни на какое другое место и, признаюсь вам в этом откровенно, буду чувствовать себя гораздо менее стесненной и смущенной в этой должности, чем в какой-либо другой. Мне хотелось бы получить возможность применять свои познания к преподаванию в высшем учебном заведении только для того, чтобы с помощью этого открыть женщинам доступ в университет, разрешавшийся им до сих пор лишь в виде исключения, как особая милость, которая может быть во всякое время отнята, что и случилось в большей части германских университетов. Хотя я и небогата, но у меня имеется достаточно средств, чтобы жить независимо; поэтому вопрос о жалованье не может оказать никакого влияния на мое решение. Я желаю, главным образом, одного — служить всеми силами дорогому для меня делу и в то же время доставить себе самой возможность работать в среде лиц, занимающихся тем же делом, что и я, — счастье, никогда не выпадавшее мне на долю в России и испытанное мною только во время моего пребывания в Берлине. Это, дорогой профессор, мои личные желания и чувства. Но я считаю себя обязанною сообщить вам и следующее: профессор Вейерштрасс, основываясь на существующем в Швеции положении дел, считает невозможным, чтобы Стокгольмский университет согласился принять в среду своих профессоров женщину, и, что еще важнее, он боится, чтобы вы не повредили сильно сами себе, настаивая на этом нововведении. Было бы слишком эгоистично с моей стороны не сообщить вам этих опасений нашего уважаемого учителя, и вы, конечно, поймете, что и я была бы приведена в страшное отчаяние, если бы вы из-за меня навлекли на себя какую-то неприятность, — вы, который всегда с таким интересом относились к моим занятиям и к которому я питаю такую искреннюю дружбу.