Мы же только отметим очевидный факт: Адольф Гитлер был «гениальным политиком» до тех пор, пока его западные партнеры играли с ним в поддавки, лишь для вида хмуря брови и делая громкие заявления[216].

Реакцией Запада на объявление Гитлером всеобщей воинской обязанности стали «протест»[217] Англии и «настойчивый протест»[218]Франции. Никаких реальных политических шагов не последовало. Впрочем, если быть точными, последовали и шаги. В Берлин к Гитлеру прилетела английская делегация во главе с Джоном Саймоном в сопровождении лорда Энтони Идена. Уже сам визит таких серьезных джентльменов говорил о серьезном намерении англичан «решить дело миром». Поначалу «озабоченная» английская делегация обменялась дружескими улыбками и рукопожатиями с Адольфом Гитлером. Переводивший фюреру Пауль Шмидт в своих мемуарах особо отмечает отсутствие озабоченности на лицах приехавших бриттов. Далее последовали дружелюбные переговоры.

18 июня 1935 года в Лондоне «чрезвычайный и полномочный посол Германии» Иоахим фон Риббентроп подписал с министром иностранных дел Великобритании Сэмюэлем Хором[220] англо-германский морской договор, согласно которому Германия теперь могла легально строить боевые корабли при условии, что «мощь германского флота составляла 35 % в отношении к совокупной морской мощи Британской империи». Версальским договором Германии запрещалось иметь подводные лодки. Теперь немцы получали право строить подводные лодки в размере до 45 % тоннажа подводного флота Великобритании. В случае, если Германия пожелает превысить данный предел, она была должна информировать о своем решении британское правительство. Получалась весьма пикантная ситуация, когда окончательное разрешение на строительство новых германских субмарин немцы получали не в Берлине, а в Лондоне!

Чувствуя такое попустительство, Гитлер начинал вести себя все более нагло, а окружавшие фюрера «ганфштенгли» уверяли, что и дальнейшие его шаги будут абсолютно безнаказанными. 7 марта 1936 года он ввел немецкие войска в демилитаризованную Рейнскую область. Ни одна держава не имела права держать в этой еще одной отторгнутой от Германии области свои войска, что создавало буфер между Францией и Германией. И вот Гитлер нагло нарушил международные договоренности.

«Мы были уверены – бумажная война почти наверняка приведет к настоящей войне. Мой друг из министерства иностранных дел выразил мнение, которого придерживались многие в нашем департаменте: „Если Франция хоть немного дорожит своей безопасностью, она должна сейчас же войти в Рейнскую область“»[221].

Такие настроения витали в те дни не только среди политиков, но и среди немецких военных. Об этом они рассказали на Нюрнбергском процессе. «Они (французы. – Н. С.) могли бы нас вышвырнуть в два счета.»[222], – это слова фельдмаршала Кейтеля.

«Я должен засвидетельствовать, что нас могла буквально сдунуть французская армия прикрытия»[223], – засвидетельствовал генерал-полковник Йодль.

Немецкие части, вошедшие в Рейнскую область, действительно не могли бы сопротивляться французскому наступлению. Ведь сама «операция» германской армии была похожа на дешевый водевиль. Пять пехотных полков были посажены в поезда. Солдаты и офицеры полагали, что речь идет о маневрах, и ни морально, ни технически не были подготовлены к бою. Только в вагонах командиры полков вскрыли запечатанные приказы и узнали, что едут занимать Рейнскую область. Лишь три поезда, по батальону в каждом, переехали Рейн. Один направился к Аахену, другой – к Триру, третий – к Саарбрюкену. Остальные немецкие войска в запретную зону даже не входили.

Однако страх руководителей германской армии был огромен. Не имея возможности самостоятельно убедить Гитлера отменить этот «самоубийственный» приказ, военные отправили с этой миссией Германа Геринга. Не помогло и это. «Фюрер нас уверял, что Франция не выступит», – позднее рассказывал генерал Бломберг. – …Во время их разговора Гитлер переубедил Геринга и привлек его на свою сторону»[224]. Единственное, чего удалось добиться, так это согласия фюрера на отвод войск при малейшем военном столкновении с французской армией. И действительно, 13 дивизий французских войск придвинулись к границе. Но. дальше так и не пошли[225]. Хотя имели полное право так поступить. Ведь международное сообщество в лице Лиги Наций признало, что Германия нарушила Версальский договор и создала прямую угрозу безопасности Франции[226].

Почему же Гитлер был так уверен, что французы поступят вопреки элементарному чувству самосохранения? Почему решился поставить на карту все? Ведь перестрелка с одной французской ротой привела бы к отводу войск, потере престижа Гитлера и к его возможному смещению. Ответ мы читаем в книге Раймона Картье, вышедшей по горячим следам, в 1948 году. Гитлер считал, что Франция потеряла свою самостоятельность и стала зависимой державой. «Фюрер, – сообщает Геринг, – часто говорил, что Франция ничего не предпримет без одобрения Англии и что Париж сделался дипломатическим филиалом Лондона. Следовательно, достаточно было уладить дело с Англией, и тогда на Западе все в порядке»[227].

Гитлер знал, что Франция ничего не предпримет. Все «наглые» шаги Гитлера заранее обсуждались с правительством Великобритании по тайным каналам связи. И уже потом воплощались в жизнь. Вот и вся «гениальность».

Но большое знание, как известно, рождает большую печаль. И очень большое волнение. Несмотря на то, что фюреру была обещана полная лояльность французов и англичан, полностью исключить элемент случайности было нельзя. А ну как командир какого-нибудь полка ослушается приказа из Парижа? Ведь на кону стояла вся карьера Гитлера, поэтому поволновался он изрядно. Потом он часто говорил: «Сорок восемь часов после ввода войск в Рейнскую область были самыми тревожными в моей жизни»[228].

Его переживания были щедро вознаграждены: «Фюрер сияет. Англия недвижима.»[229], – засвидетельствует Геббельс в своем дневнике. А переводчик Гитлера Пауль Шмидт, ожидавший жесткой реакции Запада, напишет в своих мемуарах совсем другие строки: «По причинам, которые были все-таки непостижимыми для нас в министерстве иностранных дел, Франция удовлетворилась созывом Совета Лиги.»[230].

Так можно было остановить Гитлера? Можно. Для этого надо было вместо договоров посылать ему ультиматумы и давить нацистскую гадину в зародыше, в колыбели. Тогда бы ни одна бомба не успела бы упасть на Лондон и Париж, миллионы людей не оказались бы в концлагерях, а европейские евреи и цыгане не подверглись бы тотальному истреблению. Но если бы западные демократии заняли жесткую позицию, Гитлер не смог бы напасть на Россию. А это и было его главной задачей.