Все утро провел с домашними, не вдаваясь в подробности, поведал о результатах командировки. Света очень заинтересовалась новостью об «Иртыше», рассказала, что в нашей поселковой санчасти условия, мягко говоря, антисанитарные, как ни стараются наши эскулапы.

– Мальчика-то этого, как его…

– Чернышев?

– Да, прооперировали, состояние тяжелое, но выкарабкается, – Света сидела у окна и кормила грудью Алешку, а я пристроился на полу у печи и чистил картошку на обед, – Григорий сказал, хорошо, что быстро успели мальчишку доставить сюда.

– Надеюсь, с появлением «Иртыша» положение с медициной у нас радикально поменяется. Мы кстати с собой привезли еще людей, там среди них женщина – педиатр.

– Это здорово, – ответила Светлана и добавила, – я вот правда, прервала свое обучение…

– Ничего, от груди оторвешь, мальчишки присмотрят за братом, тогда и продолжишь.

– Да, хотелось бы, – Света встала и перенесла уснувшего Алешку на топчан, – мне понравилось это всякое медицинское, интересно, уколы, то есть инъекции, делать уже научилась…

– Ничего, мы тут как по завету Ильича, будем учиться, учиться и учиться.

– Николаич! – в дверях появился Михалыч.

– Ч-щщщ! – шикнули мы со Светой на Михалыча одновременно.

– Да брось ты кортоплю! – вошел и шепотом сказал Михалыч, – бабы дочистють.

– Иди, – забирая у меня нож, сказал Света, – только не пропадай.

– Светочка, да мы тут, под навесом, во дворе, – ответил Михалыч и, хотел было прошмыгнуть в кладовку, но поймал на себе суровый взгляд бабы Поли, помялся и пошел обратно, – идем Николаич во двор.

Мы прошли под навес общей столовой и присели с краю длинного стола.

– Ты бы завязывал, Николаич, с энтим своим геройством и прочими всякими путешествиями, – Михалыч извлек неизвестно откуда фляжку, сделал пару глотков, занюхал рукавом и протянул мне, – а то не приведи господь, сгинешь, а мы тут как же? А дети твои, а Светочка?

– Ты чего это каркать удумал? – спросил я, взял фляжку и понюхал содержимое, – ого!

– Ча-ча, «Изабеллой» то весь бурелом порос, что справа от пристаней, – Михалыч заговорщицки оглянулся по сторонам, – я и не каркаю, просто успел уже и Макарычем поговорить и Иваном.

– Понятно, – хмыкнул я и сделал глоток, – но если ты не заметил, то последние несколько месяцев все службы работают без моего участия.

– Та оно понятно, но чего на рожон-то лезть?

– А кто мне недавно говорил, что надо быть в курсе всего, и свой нос совать во все дела?

– Так кто ж знал, что кругом такое лихо началося?

– Вот именно! Ладно, рассказывай как у вас тут.

– А хорошо! Видать, угодно господу то, что мы тут все делаем, и без всяких этих, ганиралов! – Михалыч достал и выложил на столешницу кисет и трубку с длинным мундштуком, – главное людям понятно как жить, понятно, что кроме их, тоись нас… тоись… чаво я хотел сказать-то? А! Кроме нас самих, дружка за дружку взямшихся мы и не нужны никому и не поможет нам никто!

– Верно, Михалыч, – я взял трубку и повертел ее в руке, – это откуда такое произведение искусства?

Трубка была чем-то похожа на эвенкийскую, очень хорошо и аккуратно изготовлена и даже некое подобие орнамента имелось.

– Так Анатолий Сергеич у нас рукастый такой оказался, – Михалыч улыбнулся и пригладил бороду, – шишнадцать лет мужичку-то, главное городской, а оно виш как! Тут у нас на хуторе, живет, а работает у Федора.

– Я правильно понял вы шестнадцатилетнего пацана по имени и отчеству называете?

– Ты б видел его! Там умища как у той «карлы марксы», бороды токма нет. Ну и руки той стороной мамка с папкой приладили, Царствие им небесное, – Михалыч перекрестился и стал раскуривать трубку, – он всякое такое, вечерами, дома режет и трубки, и кружки с ложками, бочонки ведерныя научился делать… да! Они ж с Ваней-китайцем уже две прялки смастерили.

– Рукастые и головастые нам нужны, нам вообще все нужны, главное чтобы мозги на месте были.

– А тех, у кого мозги набекрень, Макарыч сюдой не пропустит! Нам того палтыргейсты хватило, что б его…

– Надеюсь, – я почему-то осмотрелся по сторонам, будто взгляд на себе почувствовал, но все было спокойно, а те немногие хуторяне, которых видно, заняты своими делами.

С противоположной стороны стола, где стояла большая кирпичная печь, две хуторские поварихи перестали возиться с готовкой, одна начала расставлять «разноклиберную» посуду, а вторая подошла к обрезку рельсы, что висел на вкопанном в землю столбе и три раза ударила по ней куском трубы.

– Ну, пойдем обойдем вкруг хутор да хозяйство, не будем людям мешать обедать, – Михалыч поднялся из-за стола и добавил, – а то коды ты был тута, что б вот так все осмотреть?

– Давненько уже, – ответил я, заметив, что Михалыча уже заранее гордость распирает от того, что он мне сейчас покажет и чем похвастается.

А я и не против, увидеть своими глазами, а не на бумажках отчетных это совсем другое дело, тем более давно собирался, да все как-то времени не было.

Мы прошли с Михалычем по утоптанной и наезженной дороге к южной стороне хутора, где расступался лес и начинались наделы земли. Бим увязался за нами, точнее рванул вперед, то и дело останавливался, проверяя, где я и снова, уткнув нос в землю, трусил дальше. Нам на встречу шли люди – хуторяне, кто на этих наделах и работал, а теперь по сигналу с кухни потянулись на обед. Все здоровались, кто-то перекидывался парой слов с Михалычем. Большими наделы не были, неправильными многоугольниками, по полгектара максимум, они вписывались в рельеф местности. На металлических фермах, изготовленных из уголка, труб и прочего металлома, по обе стороны дороги возвышались две цистерны – оросительная система, работающая по принципу капельного полива. Высоченные, в человеческий рост кусты томатов, подвязанные к жердям; на лабиринтах из старой рыболовной сети вились огурцы и фасоль… В середине одного из участков причудливой конструкцией замерла установка для изготовления силоса… Было чем гордиться Михалычу и хуторянам!

Шли мы минут двадцать, пока снова не подошли к стене буйной растительности, к которой примыкали несколько строений и загонов.

– Вон, конюшня… – не без гордости Михалыч показал рукой в сторону строения с забором из жердей, внутри загона гулял десяток лошадей, а также, два неуклюжих жеребенка, – видал, богатство какое?

– Да уж, – кивнул я, и вспомнив, сказал, – кто-то меня верховой езде обучить обещал.

– Да я хоть сейчас! – Ответил Михалыч, – только ты же, как та Фигара.

– Фигаро, – поправил я его, подойдя к забору и опершись на жердь, стал рассматривать наш эрзац-конезавод, – ничего, как-нибудь, обязательно выкрою время.

– Вон по тому хребту, – Михалыч показал на возвышенность справа, – надо убирать сухостой да корчевать дальше, там кедрач был, теперь весь высох. И нам полезной земли добавится, и лес на строительство можно отобрать и, самое главное, отсечем хутор от возможного пожара.

– Разумно, – кивнул я.

Слева, между птичником и каким-то сараем мелькнула тень, Бим насторожился.

– Это чевой-та, – вытянул голову Михалыч, и потянулся к кобуре на поясе, – зверье чтоль?

– Ага, двуногое, – ответил я и тоже опустил руку к месту, где должна быть открытая кобура с ТТ-шником, но всю сбрую я скинул дома и пришел на хутор налегке…

Странный металлический щелчок, затем хлопок и нам под ноги выкатилась «эФка»… Что было сил я схватил Милыча за грудки, очень жестко выполнил подсечку и, скручиваясь, потянул его вниз, падая за пару небольших валунов, что при заработке участков выковыривали из земли.

– пятьсот один… пятьсот два… пятьсот три… – вспомнив науку покойного Алексея, только и успел отсчитать я, когда мы свалились и немного откатились, Михалыч пару раз охнул под тяжестью моей тушки и рвануло…

– Ай! – Вскрикнул Михалыч, – кажись, задело!

У меня в голове звенело так, что на мое свежее сотрясение, это было весьма неприятно, до дикой боли в затылке… пред глазами все плыло, но я заметил чьи-то приближающиеся ноги и попытался подняться на локте.