— Сбоку, под моим кушаком,_; — сказал Креш, — ты найдешь небольшой вельветовый кошелек.

— Папа…

— Возьми его. Открой.

Она почувствовала, как в ее руке запульсировал маленький кусочек отполированного камня, и с удивлением уставилась на него — до этого она никогда не прикасалась к нему. Насколько ей было известно, это не позволялось никому, кроме Креша. Он даже почти не показывал его. В чем-то он походил на амулет, который только что отдал ей летописец, потому что был такой же гладкий и с таким же рисунком по краям, причем линии были настолько тонкие, что она не могла разобрать рисунка. От камня исходило едва уловимое тепло. Но амулет обладал слишком малым весом и казался почти невесомым. Чудодейственный камень, несмотря на то, что был чуть тяжелее, по значимости не уступал слову Нилли Аруиланы. Держать его в руках было непросто. Заключенная в нем сила пугала.

— Ты знаешь, что это? — спросил Креш.

— Барак Дайир, папа.

— Да. Барак Дайир. Но что из себя представляет Барак Дайир, не могу сказать даже я. Старый бенгский предсказатель утверждал, что камень способен на многое. Как я однажды уже тебе говорил, его сотворили люди, которые когда-то правили Землей. Это было даже до Великого мира. И отдали его нам, чтобы он защищал нас, когда людей не станет. Это все, что мне известно. Теперь его будешь хранить ты. И мастер искусства, который его использовал.

— Но как я буду…

— Снесись со мной, Нилли.

У нее округлились глаза.

— Снестись… с тобой?

— Ты должна это сделать. От этого вреда не будет, только польза. А когда мы соединимся, положи Барак Дайир на кончик своего органа осязания и крепко держи, — ты услышишь музыку. В дальнейшем это поможет тебе. Ты сделаешь это, Нилли?

— Разумеется.

— Тогда подойди поближе.

Она обняла его как младенца. «Теперь он почти как пушинка, — подумала она. — От него осталась лишь оболочка, под которой пылает разум».

— Приблизь свой орган осязания к моему…

— Да, да.

О таком единении Нилли Аруилана даже не помышляла. Но стоило ее органу осязания прикоснуться к его, как все страхи и неуверенность исчезли и она почувствовала, что ее душу наполнила неописуемая радость. Эта радость была такой огромной, что у Нилли Аруиланы закружилась голова; но потом она вспомнила о Чудодейственном камне и аккуратно поместила его на кончике изгиба своего органа осязания, сжав что было сил. Мир окутал туман, из которого вырвался столп музыки. Великий ошеломляющий аккорд любви вознес ее вверх, унося в небеса.

Но рядом был Креш, нежно улыбающийся, удерживающий и направляющий. Они вместе блуждали по своду небес. С запада струился золотистый свет, переливавшееся изумительное свечение, которое постепенно стало малиновым, затем ярко-красным, а затем шелковисто-пурпурным. От него начинала исходить тьма. Но по мере путешествия к ожидаемой сфере он отдал ей последнюю долю, дар своего света, своей любви, своей мудрости. Единым непрерывным полетом он передал ей все, что должен был передать, пока не замолк навсегда.

«Ну, вот оно и началось, — подумал Креш. — Самое последнее путешествие». Мир вокруг него начинал темнеть.

«Нилли, — подумал он. — Минбейн. Таниана».

Образовался водоворот, готовый его унести. Креш заглянул в него.

«Неужели я должен уйти сюда? На что это будет похоже? Буду ли я что-нибудь чувствовать? Смогу ли я различать вкусы и запахи. Если бы я только мог разглядеть поподробнее…

Теперь лучше. Но как там все странно. Толайри, это ты? Таггоран? Как странно все это!

Мама. Нилли. Таниана.

Ой, смотри, Таниана! Смотри!»

Когда она вышла из палатки, то застала Фа-Кимни-бола с Чхамом. Стоило ей приблизиться, мужчины прервали беседу и как-то странно посмотрели на нее, словно она превратилась в какое-то неземное существо, с которым прежде не сталкивались.

— Что с отцом? — спросил Фа-Кимнибол.

— Он уже с Доинно. — Ее глаза были сухи, а сама она необычайно спокойна.

— А, — Массивное тело Фа-Кимнибола содрогнулось, и он медленно сделал знак Божественной Пятерке, правда два раза, а на третий — знак Доинно. — Похожего на него больше не будет никогда, — спустя какое-то время проговорил он упавшим голосом. — У нас была одна мать, но, если честно, я никогда по-настоящему не чувствовал себя его братом, потому что он был таким, каким был: он обладал почти божественной мудростью. Как же мы будем обходиться без него?

Нилли Аруилана медленно протянула руку, чтобы показать ему кошелек с Барак Дайиром.

— У меня есть Чудодейственный камень, — сказала она. — И теперь внутри меня есть многое от Креша. Ты слышал, как он сказал, что я буду летописцем. Теперь я стану для нас Крешем, если смогу. Сегодня я произнесу для него прощальную речь, и мы поместим его останки на покой. Но сам он уже с Доинно.

— Леди, он всегда был с Доинно, — неожиданно заметил Чхам. — По крайней мере, о нем говорили, что он разгуливал с богами с самого рождения. Наверняка это так Я в этом не сомневаюсь, хотя никогда не был знаком с ним лично. Что за день великих утрат!

— Король Саламан тоже сегодня умер, — сказал Фа-Кимнибол. — Принц Чхам — король Чхам, ведь так? — только что от него.

— Тогда мы скорбим вместе, — произнесла Нилли Аруилана. — Когда я буду произносить речь отцу, я скажу и твоему.

— Если пожелаете, леди. Мне будет очень приятно.

— Мы похороним их здесь, бок о бок, в этом заброшенном месте, — сказал Фа-Кимнибол, — которое уже не будет больше заброшенным, потому что здесь будут находиться Саламан и Креш. Это были самые мудрые люди в мире.

Положив левую руку на маску Кошмар, а правую — на маску Лирридона, Таниана пыталась перебороть оцепенение, которое владело ею целый день, это был странный, неприятный холод в груди; и всей своей волей она заставляла себя вникать в то, что говорил ей Пьют Кжай.

— Ты говоришь, восстание? Против меня?

— Против нас всех, леди. Мятеж, цель которого устранить в городе Доинно всех, кто удерживает власть.

Она скептически покосилась на него:

— Разве в Доинно кто-нибудь еще удерживает власть, Пьют Кжай?

— Леди! Леди, что вы говорите?

Таниана отвела взгляд — в этот день ей меньше всего хотелось встречаться с мрачной силой ярко-желтых глаз Пьюта Кжая. На ее душе все время лежала, казалось, многолетняя усталость, но в этот день она усугубилась почти до паралича.

Она погладила маски. Когда-то они висели на стене за ее спиной, но не так давно, чуть позже ухода на войну Нилли Аруиланы и исчезновения Креша, она сняла их и положила на стол рядом с собой, где могла постоянно и видеть их, и трогать когда пожелает. Они успокаивали ее и, как она полагала, придавали сил. Во времена кокона Болдиринфа однажды ей сказала, что в центральном помещении, в стене, установлен особый черный камень, посвященный памяти бывших вождей племени. Когда кошмары сталкивались с трудностями, они обычно прикасались к нему и молились ее предшественникам. После Перехода, черный камень остался в коконе. Таниане теперь его не хватало. Но у нее, по крайней мере, были маски.

— Хорошо, продолжай, — через некоторое время сказала она Пьюту Кжаю. — Кто возглавляет восстание?

— Этого я сказать не могу.

— Но ты уверен, что оно планируется.

Пьют Кжай пожал плечами:

— Слухи распространяются в церквах, среди простых людей. До меня они дошли от дочери племянника старого грума, работающего в конюшнях моего сына — прихожанина церкви Тикхарейна Туэрба.

— Дочь племянника грума…

— Да, это очень тонкая цепочка. Насколько мне известно, они намереваются убить Фа-Кимнибола, когда тот вернется с войны, если этого не сделают джики, а также предать смерти и вас, и меня, и большую часть Президиума, кроме тех, которых они считают лидерами, защищающими их интересы. И тогда мы заключим с джиками мир и попросим у них прощения.