Выскочив, он успел подумать: «Надо было податься в Москву, не лындать здесь!» – и ударил младшего грибника кастетом, одетым на правую руку, в загривок. Тот сразу осел, смяк, Настюху выпустил, она вскрикнула, повалилась задом на старшего. Старший чертыхнулся, отступил на шаг, дал шлепнуться наземь Настюхе, мигом поднял молнию на брюках, двумя ловкими движеньями выдернул из них ремень и кинулся боком в ноги бандиту.

Расчет оказался верным: Маклак на ногах не устоял, кувырнулся вниз, и старший грибник, тут же на него насев, с удивительной для философа ловкостью затянул на шее беглого зэка ремень. Он успел даже пропустить в дырочку на ленте ремня металлический штырек. Получилось крепко, надежно. Маклак чуть дышал. Но для верности старший грибник несколько раз ударил его еще локтем в висок. Затем оглянулся на молодого. Тот лежал ничком, уткнув лицо в хвойно-листовую подстилку, но, ясное дело, был жив.

– Витя! Вить… – тонко и напоказ позвал старший. – Убил! – еще тоньше и злей завопил он.

Затем вскочил на ноги и с силой натянул ремень. Горло Гошино сдавилось донельзя, из глаз брызнули слезы.

– Убил, сука! У-у-у… – Старший ударял ботинками по мерзлым Гошиным пальцам, подбиравшимся к натянутому ремню, бил его в живот, в пах, а сам расчетливо уворачивался от судорожно дергавшихся ног и рук мокрушника.

Настюха подхватилась с земли, оправила вмявшуюся в голую задницу юбку, зацепила ранец и двинулась к школьному холму: к истоку леса, к его началу.

– Стой! Ты, лярва! Ну! – старший рванулся к Настюхе, таща за собой, как на аркане, хрипящего Гошу. – Деньги – назад!

– Как назад, как назад, всю измяли… – заныла Настюха.

– За «измяли» – сто рублей получишь в кассе взаимопомощи… Ну!

Лес заскрежетал от бессилия, затрещал хрипло от горя. Потому как, – что же меж людьми этими происходило? Один лежал на земле, притворяясь мертвым, другой, заарканенный, бился в судорогах, третья рюмзала. Да ещё стервенел, впадая в раж и Бог знает до чего мог дойти четвертый. Всё в этом маленьком мирке вмиг перевернулось вверх ногами, стало дурным, непоправимым…

Пятым в лесу в тот час обретался старик. Он давно слышал приближавшихся и слишком вольно для местных переговаривавшихся в лесу грибников. Про них ему еще ни к селу, ни к городу подумалось: «Идут лесом, поют куролесом, несут пирог с мясом…» Но потом старик опять задремал. Ему нравилось дремать в лесу сидя. Когда он так дремал, – то словно бы пластался по земле, вытягивался на ней влёжку, вровень с поваленными стволами. И эти поваленные льнули к нему и негрубо толкали его, хотя и знали: это он, старик, их срубил.

Старик рубил лес. Потому что не рубить лес, если любишь его – нельзя. Знал это старик, знал и сам лес. Было старику ведомо и то, что лес этот не такой, как все другие леса окрест, что ни одно дерево здесь, пусть даже одряхлевшее, пусть сваленное им, стариком, наземь не становится мертвым, что даже поваленные деревья здесь цветут…

Теперь, услышав крик и ругань совсем рядом со своей выкопанной в прошлом годе земляникой, он проснулся окончательно. Проснулся и тотчас заметил, как тревожно и трепетно поет лес, как взвихряются его токи чуть левей и ниже хорошо известной старику круглой поляны. Это взвихренье на миг испугало старика, таким оно было непрерывным и мощным. Он тут же вскочил и не рассуждая, а только исполняя неведомо кем на него наложенные обязанности караульщика и очистителя леса, заспешил, гребя ногами по подстилу, – словно шел по лесу босой и боялся загнать в ногу колючку – к поляне.

То, что увидел старик на поляне, ничуть его не смутило. Чего теперь не бывает! Ситуация по-житейски ему стала ясной сразу, и не обеспокоила ни девка-школьница, явно сама на мужиков и кидавшаяся, ни приземистый городской человек, державший на коротком поводке лупоглазого, с мокрым, раззявленным металлическим ртом приблатненного или урку. Обеспокоил его только лежащий ничком человек с бритым черепом. Подойдя ближе, старик, увидел: лежащий жив. Тогда он развернулся в другую сторону:

– Брось душить, – мягко сказал старик городскому приземистому. – А ты б, Настюха, шла домой. А то здеся меж мужиков, гляди – враз и проткнешься…

Настюха боком, бочком, покуда не отобрали деньги, не глядя на приземистого, потрусила наверх, к холму.

– Брось… – повторил беззлобно старик.

Грибник-философ и сам уже хотел бросить, он видел, что лежащий на земле истоптан и придушен им крепко, но после слов старика еще крепче натянул ремень.

– Удавлю гада…

– Ты б лучше дружку своему помог…

– Поможешь тут! Удавлю бомжа! Вот тогда на язык его вываленный и поглядим…

Старик видел, что только злит и распаляет городского человека, а потому развернулся и побежал к роднику. Он хотел набрать во флягу вывертывающейся из родника круглым детским кулачком воды и ею напоить лежащего. Вода была целебной, старик испробовал ее силу на себе и на своей бабе, но другим давать пока остерегался, про ключ молчал в тряпочку, опасаясь, как бы слабенький, светлый струмок-ручеёк, чуть бугрившийся под палыми листьями, не затоптали свои, а главное, не запакостили ползущие огородной тлей на лес дачные. Старик принес родниковой воды и, перевернув на спину бритоголового, стал лить ему воду на лицо, на темя, приклеил какие-то длинные черные листья на веки.

Лес, молчавший кажется все то время, пока старик бегал к роднику, таинственно и выжидающе загудел над ним, затрещал резко в ушах убегающей Настюхи, заныл в висках у приземистого, кинул охапку колкого ветерка в лицо рэкетиру-мокрушнику, взвил лентой кощееву бородку лежащего с закрытыми глазами. Тот пошевелился, разлепил веки. Приземистый грибник-философ, ни на миг не выпуская заарканенного Гошу – тут же наклонился над дружком своим. Тот хоть и ушиб при падении руку, мог хоть сейчас, на взгляд приземистого, идти в бой. А в бой приземистый философ рвался без устали… Ему мало было истоптать бомжа, он хотел сволочь его вниз к машине, вывезти отсюда подальше и перед самой Москвой, на станции Тайнинской сдать знакомому лейтенанту из подмосковного ОВД.

Об этом он младшему философу на ухо и шепнул, наклонившись.

Младший, уже опомнившийся, чувствовал себя обставленным и обманутым, он полностью выпал из рамок картины великого художника Нестерова, горевал от этого, досадовал, и потому на предложение приземистого равнодушно согласился.

Тянуть Гошу вниз было легко, лес, убегая к ответвленью Ярославской дороги, резко шел под уклон. Грибники потащили бандита быстро, споро. И тогда Маклак изогнулся всем телом, завернул назад голову и показал так и оставшемуся стоять на месте старику, – которому приземистый пригрозил на прощанье выломать челюсть, – сложенную из пальцев обеих рук решетку. Старик понял, но лишь покачал головой. Правда, постояв немного, улыбнулся и показал вдруг такую же решетку волочимому по подстилу Гоше. Маклак тоже понял и в знак согласия судорожно мотнул своей острозатылочной стриженой головой.

И тогда старик набрал в легкие чуть не ведро слабокислого игольчатого воздуху, подождал очередного лесного вихря и вместе с этим вихрем засвистал свирепо.

Затрещали деревья, посыпались мелкие сухие ветви, сучки, взметнулись снизу и долетели до верхушек елового подроста прелые листья. Грозная сила, в виде раскинувшего ветви-руки и запрокинувшего вверх громадную голову осеннего леса, встала непреодолимой стеной!..

Так, во всяком разе почудилось приземистому. Хотя чуть позже он, конечно, смекнул: ничего этого нет, просто налетел внезапный лесной вихрь, совпавший со стариковым свистом. Но это – потом…

А в тот миг приземистый, растерявшись от посыпавшейся на него лесной мелочи и трухи, согнул ноги в коленях, присел и ремень выпустил. Маклак тут же, ящерицей, метнулся в сторону и со стонами и руганью полез на четвереньках вверх, к старику. Приземистый хотел было его догнать, затоптать хотел собаку до смерти! Он ринулся вперед, но старик тихо-внятно сказал ему:

– Уйди по добру. Я свистом своих вызвал. Вдругорядь свистну – яйца твои отпадут.