Судья издала выкрикнула что-то вроде «осуждён, поддайся Свету», и двухголовый упал на колени, подставляя шею под удар бастарда. Игрок с отвратительным звуком разорвал пополам своего противника. Свей с могучим криком раздавил тонкие ладони жрицы, а один из «ребяток» вместе со Эшком утыкали её тело стрелами, вонзая их прямо руками. Замер противник Алой, и падчерица Корда подняла к потолку окровавленную пасть, издавая нечто среднее между чередой судорожных всхлипов и смехом.

— Вот так, — произнёс Игрок, обводя взглядом выживших — восемь человек, считая храпящего на полу Синего Господина. — Всего-то тринадцать полегло, а? Тринадцать в обмен на жизнь бога. Когда-то, в другом мире, я положил триста тысяч человек из своего полумиллионного войска за неделю, чтобы добраться до него, а он смылся в последний момент. А сегодня всего тринадцать.

— Если бы эта старая сука с её дочуркой не сбрендили, было бы меньше, — отозвалась Алая, жадно слизывая с чужой — теперь уже своей — руки кровь. — И помни о тех нескольких тысячах, что полегли за последние несколько дней. Или они не в счёт?

— Они — нет, они умерли для другого. Давай молот, доченька. — Игрок уставился на меня. — Палач. И ты, Судья. Вы должны присутствовать.

Он нашёл на полу каменный ключ и, потянув за него, открыл узкий люк. Алая передала ему молот.

— Не стойте. Или у вас на глазах уже убивали бога? — Он сбросил в люк молот и спрыгнул следом.

Я положил руку на Ораю на плечо и едва ли не насильно поволок её к люку, слушая, как она всхлипывает. Я тоже скорбел. Скорбь — это то, что люди испытывают, когда они выжили, а их друзья — нет.

Но мы выжили, а значит, нам нужно доделать дело.

В колодце не было ничего, кроме невысокого каменного лежака, на котором сейчас извивалось нечто лишь отдалённо напоминающее человека. Определённо, основу его составляло женское тело, немолодое, но ещё и не старое — немного отвисшая крупная грудь, живот и бока в растяжках после многочисленных беременностей и родов. Но в её мёртвое тело прочно вросли куски живого мужского тела, причём, судя по позе, в момент, когда этот обрубок занимался с женщиной любовью. Под её левой грудью торчала повёрнутая на бок половина головы с изуродованным лицом, чёрный распухший язык скрёб по коже, будто недочеловек пытался что-то сказать; трёхпалая рука тянулась вдоль её рёбер; из пупа торчал кусок вросшего в живот позвоночника. Но и это ещё не всё. Лицо женщины было изуродовано, и из раскроенного рта, выдранных ноздрей, вырезанных ушей и пустых глазниц медленно сочилась Скверна.

Я повидал многое, но это было одно из самых отвратительных зрелищ. Судья зашлась в истерике, и я прижал её к себе, стараясь успокоить. Игрок стоял рядом с лежаком, ссутулившись и опустив голову, его правая безвольно лежала на рукояти стоящего на полу молота.

— Ублюдок, — устало произнёс Игрок, — ничтожество. Как же я тебя ненавижу.

Единственный глаз Гаспа вертелся в глазнице, безумно таращась в никуда. В его взгляде не читалось ничего кроме ненависти. Абсолютно ничего.

— Ты изнасиловал собственную дочь. Ты её Осквернил.

Существо резко сел, из-за чего руки и голова женщины безвольно откинулись назад. Изуродованный рот зашевелился, будто нечто пыталось что-то сказать, но у Изменённой Алу не было языка, ведь она вырезала его прежде, чем покончить жизнь самоубийством.

— Не нужны мне твои отповеди, — холодно сказал Игрок. — Плевать мне на твои мотивы. Я знаю, что убил одну Алу, что вторая из-за меня убила себя. Мы все допускаем ошибки. Но ты допустил их слишком много, и последней каплей было её изнасилование. — Его правая рука сжалась на рукояти молота. — Ты не можешь мне ничего сказать, зато я скажу тебе. Чтобы эти двое, что стоят за моей спиной, услышали и не допускали наших ошибок, когда их сила достигнет тех же высот. Слушайте. Слушай ты, Гасп, слушай, Судья, слушай, Палач… Слушай и ты, любимая, хоть ты и не можешь.

Гасп родился уродом, ошибкой природы. У него было два сердца. Родись он с двумя головами или лишней рукой, его бы просто убили. Но два сердца — дело другое. Его сразу же признали особенным, воспитали как особенного, отождествили с богом. Не маленькую роль в этом сыграли его родители — жрецы одного достаточно крупного культа, решившие, что ребёнок с двумя сердцами — знак их выдуманного бога. Они смогли убедить в этом своё племя и несколько соседних, основав выгодный для вождей союз, объединённый одной религией. В то время это были дикие места, и союз из шести племён стал большой силой, способной влиять на политику соседей… или просто подчинить себе. Был заложен настоящий город, с храмом, в котором вы сейчас находитесь. Город оброс настоящей каменной стеной, превратившись в оплот нового государства, в последствие ставшего первой Империей.

К Гаспу с детства ходили за советом, просили силы… и он играл свою роль, хотя прекрасно понимал, что никакой он не особенный, что он обычный человек. И это его бесило. Тогда он начал экспериментировать. К нему приходили, чтобы просить богатый урожай, здоровья, удачи в войне, приносили дары, но урожай как был плох, так и остался, здоровья не прибавлялось, и лишь на войне народ постигали успехи, ковавшиеся большой армией, но не силой лжемессии. Вождям было выгодно единство и послушное жречество, и его никто не трогал, благо рабы и награбленное из соседних земель текло рекой в Столицу. Но Гасп, желающий реальной власти, возможности влиять на жизнь людей, решил, что дары никуда не годятся. Не достаточно забитой козы или коровы? Нести ребёнка. Не хватает ребёнка? Давай десять. Церемониальные изнасилования и убийства стали нормой. Люди боялись его, но продолжали обожествлять.

И в какой-то момент их вера наполнила его силой. Не знаю, как это произошло, да и он сам не знает. Просто что-то изменилось в мире, возможно, виной тому жертвоприношения, возможно — плохая погода. В тот чёрный день, почувствовав, что всё изменилось, Гасп понял, что должен испытать себя, наполнить себя хоть какой-то силой, но жертвоприношения должны были состояться только в день зимнего солнцестояния. Он вырезал свою семью, как я уже говорил. А познав силу и поняв, как ей управлять, Гасп начал изменять мир под себя. Возомнил себя богом. И люди в это поверили, убедились окончательно. Он показывал свою магию, и вожди склонились перед ним. Уже он устанавливал, что будет с очередным покорённым племенем, и куда армия отправится в следующий поход.

Из-за этого я пришёл к нему. Помогал ему в охоте на животных, которых он после превращал в химер. Он отстранился от жертвоприношений, желая нести благо… Старые жертвы не должны пройти в пустую, так он говорил мне, заключая вместе со своим вторым сердцем в тюрьму. Я уже сделал достаточно зла, говорил мне Гасп, так пусть моё сердце очистится, питаясь силой веры. Я поверил ему.

Но выйдя из тюрьмы, я увидел абсолютно другое. Помню этот момент так, словно он был вчера, хотя происходило это вовсе не со мной. Гасп забрал своё сердце и толкнул ко мне девчонку лет четырнадцати, самую прекрасную из тех, что я когда-либо видел.

«Видишь, — сказал Гасп мне, — это сердце действительно очистилось. Я стал другим».

Он приказал мне сторожить этот мир. Наказал убивать всех, кто может познать Творение, и ушёл, сказав, что этот мир стал идеальным. Я ничего не понимал в целях той миссии, что он возложил на меня, ведь Творить мог только он, другие были не способны. Как я ошибался. Я бродил по материку, с ужасом глядя на то, во что превратилась его Империя, по нынешним меркам — лишь небольшое государство, но в тот момент величайшее царство людей во всём мире. Не все хотели верить в него, и тогда он решил принести людям веру огнём и мечом, заставить их поклоняться ему. Люди возненавидели его из-за бесконечных войн, которые перекинулись на весь материк, и тогда он начал создавать армию, подчинённую только ему. Химеры, созданные из людей и животных, неживые-немёртвые существа, когда-то бывшие людьми, горсть злодеев, упивающихся властью и вседозволенностью. По всему миру полыхали костры, кругом стояли виселицы, сотни тысяч людей лежали, непогребённые.