– То есть?
– Наличие лишней хромосомы, типичное для болезни Дауна.
Я заткнулся. Пауза. Против генетики не попрешь. Впрочем, плевать мне на эту буржуазную лженауку!
– Может быть, вы и правы, доктор, – сказал я без прежнего энтузиазма. – Но неужто нет никакой надежды на выздоровление? Ну, хоть один шанс? – И я жадно уставился на него, словно от его слов что-то могло измениться.
– Не хочу вас обманывать, – врач покачал рыжей головой, – прогноз безнадежен. Прожить он сможет долго, но – будет резко отставать в развитии и навряд ли в будущем сможет жить самостоятельно. Так что, ваш сын и его жена поступили весьма разумно, решив отказаться от этого ребенка. Государство вполне сможет о нем позаботиться…
– Это наше-то подлое государство?..
– Но другого выхода нет.
– Что же делать… А что, если я – усыновлю ребенка? – вдруг спросил я тихо (хотя еще за секунду до этого подобная мысль даже не приходила мне в голову).
– Вы, конечно, шутите? – растерялся врач, потом резко повернулся к медсестре: – Унесите младенца!
– Нет, я не шучу, – сказал я, быстро укрепляясь в своем решении. – И не советую меня разубеждать. Лучше подскажите, доктор, как мне правильнее оформить все необходимые документы. И куда обратиться, к кому…
– Да зачем вам эта обуза?! – Веснушчатое лицо врача побагровело. – Вы немолоды, кто вам доверит ребенка?..
– Мне еще нет шестидесяти, и я вполне вменяем и дееспособен, – чуть обиженнно возразил я. – Органам опеки и попечительства не к чему будет придраться, уверяю вас. И я совершенно здоров, если не считать близорукости и легкой гипертонии…
– А с больным ребенком вы быстро схлопочете инсульт! – с каким-то даже злорадством пророчил врач, потирая руки, поросшие рыжими волосами. – И ради чего? Ради глупой прихоти, ради каприза!
– А если – ради любви?
– Ой, перестаньте. Мы же с вами взрослые люди… И потом – для усыновления необходимо согласие родителей ребенка. А вы уверены, что ваш сын и его жена согласятся?
– Папа, ты сошел с ума! – кричал мне по телефону сын Вячеслав. – Твоя затея с усыновлением – это бред!
– Почему же, сынок? – Я изо всех сил старался сдерживаться и не давать воли обиде и разочарованию, которые меня душили.
– Да потому, что это – абсурд! Где это видано – чтобы дед усыновлял своего внука при живом отце, то есть сыне!
– А что, нормально, – говорю. – Раз вы со Светой не можете, я иду к вам на помощь… вот и всё. И никакого коварства тут нет с моей стороны, уверяю тебя, Славик.
– Ты это всё назло, мне назло придумал! – кричал сын, окончательно теряя над собой контроль (а какой же бизнесмен без самоконтроля?). – Ты, вечный эгоист, придумал себе живую игрушку, чтобы тешить свое старческое тщеславие, и хочешь, чтобы все тебя зауважали – что, разве я не прав?
– Может, и прав… – И я рассмеялся. – Но я не так уж и стар, мой мальчик. Ты хоть знаешь, что у меня есть любовница? Я вполне могу и жениться… если захочу, конечно.
– Ты всё врешь, старый выдумщик! Фантаст! Никаких у тебя нет любовниц, не сочиняй! Я насквозь тебя вижу – придумал себе забаву… Неудачник! В жизни тебе по всем статьям не везло, маму угробил, из-за тебя она так рано умерла…
– Неправда. У нее был рак.
– Из-за тебя! Это ты виноват! И художник ты – так себе, очень даже посредственный… и картин твоих никто не покупает… А уважать себя хочется! Вот и придумал весь этот красивый бред с больным ребенком!
– Что ж, спасибо, Славик, за откровенность… – Мне, конечно же, было очень горько слышать именно от него все эти злые слова. – Спасибо за правду. Но только это не вся правда.
– А что еще? Думаешь, я поверю в твой гуманизм, в твою доброту? Думаешь, я забыл, как ты легко бросил нас с мамой? – Ну, ты же знаешь, почему я был вынужден от вас уйти…
– Это всё отговорки! Ты сам ее провоцировал! А любил ты только себя! Только себя! И никого больше! И сейчас ты любуешься собой, своим благородством…
– Чего же ты так расшумелся, сынок? – пытался я его остудить. – Ну, плохой я отец и муж, ну ладно, но ты-то чего так уж сердишься? Ты свое дело сделал – отказался от своего ребенка, а я – решил его усыновить… и это уже не твоя забота… Разве не так?
– Да как ты не понимаешь, папа, что этим дурацким жестом ты оскорбляешь меня? – воскликнул в полном отчаянии Славик. – Ведь ты хочешь меня унизить, выставить на посмешище… Зачем?!
– Ах, вот ты о чем, – и мне стало вдруг очень грустно от сознания того, что мой сын так мелок, так прагматичен. – Тебя больше всего волнует, как это отразится на твоей карьере… на твоем имидже…
– А тебя это не волнует?
– Нет, меня это не волнует, – сказал я безжалостно. – Ничуть не волнует, уж извини. Ведь ты взрослый, здоровый, умный – и ты справишься с этим испытанием. Совесть твоя еще более закалится. Так закалялась сталь!
– Ты еще шутишь… – И сын тихо выругался мимо трубки. – Что ж… Я не дам тебе согласия на усыновление.
– Дашь, куда ты денешься, – сказал я без тени сомнения. – И Светлаша даст. Вы же умные. Зачем вам раздувать скандал из этой истории? Чтобы весь Кырск узнал – зачем? Твой белый и пушистый имидж тогда уж точно пострадает. А так мы по-тихому договоримся, я быстренько все оформлю – и дело в шляпе. Ты же еще и поможешь мне все ускорить. У тебя столько связей, сынок!
– Но ты не сможешь с этим справиться, папа! Господи… что ты за человек…
– Справлюсь, сынок. Без твоей помощи справлюсь. А не справлюсь – наше доброе, хоть и подлое, государство заберет у меня ребенка. Но тебе я его уж точно не отдам. Ни за что. Никогда.
– За что ты меня так не любишь, папа? – Голос его дрогнул.
– Я тебя люблю, но тебе моя любовь не нужна.
– А кому она нужна, твоя вшивая любовь?
– Валерику нужна. И о чем мы сейчас спорим, не понимаю…
Всё так и вышло, как я задумал. Сын со Светой дали согласие, чиновники тоже пошли мне навстречу (хотя поначалу и упирались, мурыжили долго и упорно, терзали проверками и придирками). Наконец бумага об усыновлении была зарегистрирована в загсе – и мой внук стал моим сыном.
Жить нам трудно, но мы справляемся. Одна добрая женщина, моя давняя бескорыстная подруга (о существовании которой до последнего времени не подозревали ни мой сын, ни Светлаша, вообще никто) заходит к нам иногда в мастерскую, где под антресолями я устроил детский уголок для Валерика. Он лежит там (или сидит) в своей кроватке, сладко спит или бодрствует, плачет или смеется, и таращит на нас свои бессмысленные раскосые карие глазенки, и улыбается во весь рот, высунув толстый язык, и забавно шевелит короткопалыми ручками. Эта добрая женщина (знать ее имя вам вовсе не обязательно) помогает мне по хозяйству, хотя я ее ни о чем не прошу, а если она вдруг когда-нибудь предложит мне как-либо узаконить наши с ней отношения, я, конечно, отвечу отказом. Потому что я вовсе не собираюсь искать для Валерика новую мать – ему хватит и одного меня. И добрая женщина это понимает, чувствует – ведь она же не только добрая, но и умная, и очень чуткая. Да и навряд ли бы ей захотелось связывать накрепко свою угасающую жизнь с двумя такими нелепыми, хотя и симпатичными уродами, как я и Валерик. По ее добрым серым глазам я вижу, что она и меня-то только жалеет и никогда не сможет полюбить моего дорогого, моего драгоценного мальчика.
Да, конечно, я всё понимаю, у меня нет иллюзий. Я понимаю, что вообще любая любовь – это наживка, на которую мы клюем и нас ловит природа (или судьба, или бог, или дьявол – что, впрочем, почти одно и то же, прости меня, господи). Но да пусть будет благословенна эта наживка и этот крючок, и эта ловушка, и весь этот сладкий обман. Без всего этого жизнь наша не имела бы никакого смысла.
Добрая женщина умерла от сердечного приступа (кто бы мог подумать! – такая была спокойная, тихая, никогда не жаловалась на сердце), а мы с Валериком живы-здоровы, нам хоть бы что… Кто бы мог подумать… Так и живем вдвоем – старый да малый. И ведь как-то справляемся с жизнью!