– Анька, ты спятила, – заявила ей на следующий день Роза Карловна, старенькая врачиха, заведующая отделением. – Немедленно прекрати эти блядские рандеву с Фаворитом – или я буду вынуждена вмешаться…

– О чем вы? – притворно возмутилась Аня. – Как вы можете верить сплетням?

– У-у, глаза бесстыжие, – прошипела старуха. – Ты же врач! Ишь, додумалась – больницу в бордель превратила! А что муж твой скажет, когда вернется – ты об этом не думаешь? Уймись, дура, пока не поздно… Тебе же самой лечиться надо!

Да, то была болезнь, наваждение, морок – если смотреть с точки зрения здравого смысла. И она понимала, что ведет себя совершенно безнравственно, аморально, нелепо, постыдно, унизительно… Но что она могла с собой поделать? Справиться с наваждением было невозможно. Впрочем, если уж честно, Аня и не пыталась бороться с нахлынувшей страстью. Хотя бы потому, что раньше, до Мити – ни с мужем, ни с прежними возлюбленными (а их было-то всего двое, в недавние студенческие годы) – никогда ничего подобного она не испытывала. Все, что было до этого – вспоминалось как будничный, скучный сон… а Митя ее разбудил! И она проснулась – она заново родилась! – и впервые ощутила себя живой и счастливой женщиной… ну просто фантастически счастливой! И все прочее, что окружало ее, стало казаться таким мелким, ничтожным и пустяковым – по сравнению с тем, что отныне ее переполняло… За одно лишь прикосновение грубых рук Фаворита, за один его синий взгляд – она была готова отдать, не раздумывая, и мужа, и работу, и репутацию, и карьеру, и все-все на свете… Она именно в этом признавалась Мите в жаркие минуты свиданий, бормотала-нашептывала ему в уши:

– Милый, родненький… я на все для тебя пойду… все, что хочешь, для тебя сделаю!..

– Угости меня спиртом, – просил он полушутя.

И она совершала очередной служебный проступок – подносила Фавориту мензурку с казенным медицинским спиртом.

– За твое здоровье, Анюта, – подмигивал он, выпивая обжигающую жидкость, и тут же закусывал сладко-соленым ее поцелуем. – Ух-х… хорошо-то как!..

– Митя, милый… скоро тебя комиссуют… Будь уверен – я напишу всё как надо. И тебя научу… Слушай, слушай! Ты, главное, на комиссии говори, что у тебя бывают частые короткие приступы, без судорог – ну, как легкие обмороки… понял?

– Понял, понял, – кивал он, ухмыляясь словно сытый кот.

– И про лунатизм – мол, бывает, но редко…

– Хорошо, хорошо, – и он с ленивой властностью притягивал ее к себе.

– Только лишнего ничего не придумывай! Очень тебя прошу – говори, как я тебя учила.

– Да ладно, хватит… Иди сюда!

– Ах, Митенька… что мы с тобой делаем? И как же я буду потом жить без тебя?

– А зачем – без меня? Я тебе буду писать, а ты бросишь мужа – и приедешь ко мне. И поженимся… Делов-то!

– Ты серьезно? Не шутишь?

– Гадом буду, Анюта!

– Ох, Митя… Мне страшно… Обними меня крепче, миленький!.. Я такая бессовестная – мне все время хочется, чтоб ты был со мной и во мне… Да… вот так, вот так!

А потом она написала такое экспертное заключение, согласно которому рядовой Дмитрий Воропаев был признан страдающим эпилепсией с малыми приступами («пти-маль»), сумеречными расстройствами сознания и выраженной психопатизацией личности, а значит – и негодным к военной службе… Пришлось, разумеется, приврать и преувеличить – но она сделала это без угрызений совести, с легким сердцем.

Члены комиссии с ней усмешливо согласились (свои люди!), вопрос был быстро решен, главный врач посоветовал не затягивать с выпиской:

– Пусть к концу недели уматывает.

– А зачем такая спешка? – испугалась вдруг Аня. – Для экспертных положен месяц…

– С ним и так все ясно. Чего тянуть?

– Но ведь он хорошо рисует… он нам оформляет наглядную агитацию… – лепетала Аня. – Вот как закончит, так я его сразу и…

Главный врач, седой лысоватый мужик, посмотрел на нее строго и чуть брезгливо.

– Сегодня же позвоните в часть, – приказал он, – и завтра чтоб духу его здесь не было!

– Я могла бы сама его сопроводить в часть…

– Что за нежности!

– Как-никак эпилептик… такой возбудимый…

– Ладно, хватит! – резко оборвал главврач, багровея лысой макушкой. – Мне этот ваш возбудимый всю плешь переел. Понятно?

Она опустила глаза, густо покраснела.

Эта майская ночь была прощальной.

Наплевав на запреты и насмешки, Аня отправилась вместе с двумя солдатами, приехавшими из части, провожать Митю на станцию. Нужный поезд должен был проходить где-то после пяти утра, – поэтому они вчетвером сразу направились в так называемый психоприемник, одноэтажный деревянный домишко, расположенный неподалеку от вокзала. И в эту ночь, совсем отчаявшись и почти обезумев от предстоящей разлуки, Аня переступила последнюю грань своего позора – заперлась с Фаворитом в одной из двух тесных комнат психоприемника, где стояла одна лишь узкая железная кровать. А в соседней комнате, за тонкой стенкой, теснились на табуретах и лавках оба солдата и еще двое новых больных, которые только что прибыли на поезде и теперь дожидались утреннего автобуса. С ними были их родственники, всего человек семь, не меньше, не считая местной санитарки. И все они оказались свидетелями, почти очевидцами прощального свидания молодой врачихи и комиссованного солдата.

– Это ж надо… Совсем обнаглела, сучка, – ворчала старенькая санитарка, прислушиваясь к звукам, доносящимся из соседней комнаты. – При живом-то муже!.. с солдатом!.. с психом!.. Тьфу! Срамотища…

А за дверью, за стенкой – преступная пара, презревшая нормы советской и христианской морали, сплеталась в прощальных объятиях. Узкая кровать осталась невостребованной – любовники расположились на полу, на тонком матраце.

– Как приеду домой, сразу дам тебе телеграмму… – бормотал Митя. – И ты сразу – ко мне… делов-то!

– Любимый… родной… единственный… Мне никто, кроме тебя, не нужен!

– И мне… и я… Я сразу тебе напишу… И мы никогда не расстанемся…

– Никогда! Навсегда!.. Я буду ждать!

А потом он заснул, и она стерегла его сон – и смотрела на спящего, смотрела, смотрела, не могла наглядеться.

Рано утром она, не сомкнувшая глаз, разбудила его, проводила до вокзала, до поезда – но не осмелилась поцеловать на прощанье.

– Жди, я обязательно напишу! – крикнул Митя из отходящего вагона.

Разумеется, он ей не написал.

Ни письма, ни открытки, ни телеграммы. Вообще ни звука. Будто его и не было никогда в ее жизни. Будто ей это только приснилось – и вся эта сумасшедшая весна, и торопливые их свидания, и бесстыдные сладкие ночи, и весь этот жуткий позор, и весь тот блаженный ужас, на который она отважилась ради него.

Через несколько дней после отъезда Фаворита вернулся из Ленинграда любящий муж – Алик, Альберт. Закончились его курсы. Аня сразу же, сама, рассказала ему обо всем случившемся. В первую же ночь призналась… А как иначе смогла бы она объяснить ему свое отвращение? Ведь он так соскучился по молодой, любимой жене…

– Нюра, девочка…

– Нет, не трогай меня! Не прикасайся!

И всё ему тут же поведала, задыхаясь от слез, от рыданий.

Муж, конечно, был потрясен. Поначалу он просто не поверил – ни ей, ни другим. Ведь сразу нашлось немало доброжелателей, поспешивших его п р о с в е т и т ь. А чуть позже, спустя пару дней, отдышавшись от шока, муж повел себя тоже не лучшим образом. Он зачем-то затеял собственное р а с с л е д о в а н и е – ходил по домам, всех расспрашивал, что-то записывал в блокнотик, даже психов «пытал» в дурдоме. Уточнял детали, собирал доказательства, факты, улики… Спрашивается – зачем?! Вероятно, от горя он малость рехнулся – иначе б зачем ему так нелепо себя вести? Чего выяснять-то – и так же все было ясно: жена изменила, наставила рога… Ну, чего еще уточнять? Зачем сыпать соль на рану, выставлять себя на посмешище? Зачем превращать обычное свинство в унизительный трагифарс?

Аня была вынуждена уволиться и уехать в Кырск, не доработав обязательного для молодого специалиста срока. Жила у матери, с трудом устроилась лаборанткой в детский психдиспансер (врачом ее брать не хотели – с такой репутацией). Вскоре родила ребенка, сына, от Мити, конечно, от кого же еще.