А уж когда родился сын – тут я совсем лишился покоя. На каждом шагу обмирал от страха, покрывался холодным потом: а вдруг заболеет? а почему плохо берет грудь? а почему вдруг животик вздулся? а почему плачет? а почему молчит? Да-а… поводов для тревоги было предостаточно.
Помню, однажды мы были в гостях у моего друга. Жаркий июльский полдень, дверь на балкон распахнута. На балконе – коляска с нашим сыночком. Он сладко посапывал на свежем воздухе, а мы тут же, поблизости, в комнате, сидели за праздничным столом, отмечали день рождения гостеприимного хозяина. Я время от времени поглядывал через плечо – сынок сладко спал, даже мухи его не тревожили. Я смеялся, шутил, пил за здоровье именинника, и все было прекрасно, и я был счастлив. Но вдруг я представил – я увидел это ярко, как наяву! – будто мой сын проснулся, привстал в коляске, ухватился ручонками за балконные перила – и полетел вниз, с двенадцатого этажа. Я даже вскрикнул от ужаса. Жена испуганно на меня посмотрела:
– Ну что опять?
– Извини… померещилось…
…И чем крепче привязывался я к жене и ребенку, тем острее и невыносимее становился мой страх. А потом… а потом… а теперь…
А теперь, когда в этом холодном мире единственным близким мне человеком осталась внучка, я боюсь потерять ее. Потому что всех других я уже потерял, и они меня давно потеряли.
Впервые хрупкость человеческой жизни я осознал в раннем детстве, когда на моих глазах погибли два брата-близнеца, Сережка с Виталькой…
Мы жили в одном дворе, и Сережка с Виталькой всегда были неразлучны – вместе ходили, играли, хулиганили. Если кто-то вдруг обижал одного из них, тут же словно коршун налетал другой – и без слов начинал мутузить обидчика! Даже самая отъявленная шпана старалась не связываться с близнецами – они в драке не гнушались ничем, могли схватить и кирпич, и кусок железной трубы, и нож. Хотя было им всего лет двенадцать, когда слепая смерть их настигла.
А случилось это в знойный августовский вечер, когда над Кырском пронесся невесть откуда взявшийся ураган. Бесстрашные близнецы побежали по улице Горького к Енисею, чтобы искупаться назло стихии – под молниями и громом. Они бежали босиком, взявшись за руки, под ливнем и шквальным ветром, и, конечно же, не заметили лежавший поперек улицы сорванный бурей электрический оголенный провод… Так и погибли оба. Так и лежали рядом, не разжимая рук.
– Деда, раз ты все время молчишь, то давай сыграем в игру «Замри-отомри»… Представь, будто бы давным-давно злая волшебница заколдовала тебя – и вот ты ждешь-не дождешься, когда же придет добрая волшебница и тебя расколдует… Ну так вот, деда, внимание! Добрая волшебница – это я! Ах, я вся на нервах!.. Сейчас обсикаюсь от волнения… Считаю до трех – раз, два, три… Отомри! Деда!! Отомри!!! Ага-а! Ты улыбаешься, ты смеешься – значит, ты притворялся… я так и знала!
– Да, родная, я притворялся… но ты обещала, что меня не выдашь…
– Клянусь! Никому! Ни слова! Это будет наша общая тайна, дедуля! Наша страшная тайна! Никто в мире, никогда, ни за что не узнает об этом – только я и ты! Только я и ты!
– Тише, тише, моя хорошая…
– А зачем же ты притворялся, деда? Зачем?!
– Ну… это долго объяснять… Видишь ли, это у меня была такая игра… я играл в сторожа… я всегда мечтал быть сторожем или смотрителем маяка… впрочем, подробнее я тебе потом… в другой раз… Скоро могут вернуться бабушка с папой… и лучше я потом тебе все расскажу… А пока – давай пошепчемся, как заговорщики… Хорошо?
– Хорошо… Это будет наша с тобой игра! Тс-с-с… никому… ни слова…
– …даже Вадику… Ты согласна? Он хороший, конечно, Вадик… но тайна – есть тайна… Согласна?
– Клянусь! Пусть я ослепну, если кому проболтаюсь! Пусть у меня будет заворот кишок! Пусть у меня язык отсохнет! Пусть у меня ноги отвалятся! Пусть я покроюсь красной и черной сыпью! Пусть я умру в страшных мучениях! Клянусь!
– Я тебе верю, солнышко…
– Деда, я тебя никогда не брошу…
– И я тебя…
– Бабушка с папой хотят меня увезти на запад… а я не хочу! Я останусь с тобой! С тобой! Ты же сможешь вставать, ходить… ты ведь сможешь?
– Не знаю, надо попробовать…
– Так попробуй!
– Не сейчас… потом… я хочу доиграть свою игру… А потом мы с тобой вместе спасемся…
– Как – спасемся?
– За нами прилетят марсиане… на Тунгусском метеорите… они уже прилетали сюда, много лет назад, в 1907 году… но тогда случилась авария, катастрофа – и корабль погиб… А скоро они снова прилетят – и заберут всех хороших людей на Марс… и нас с тобой тоже… обязательно…
– Это сказка, деда?
– Вот увидишь, это случится. Ты главное, верь мне, солнышко…
– А если марсиане не прилетят?
– Ну… тогда мы с тобой все равно спасемся. Мы что-нибудь придумаем… Я уже придумал! Мы с тобой уплывем на пароходе «Святитель Николай»!
– Это где сейчас музей? Где сидят восковые Ленин и царь Николай?
– Да… они нам не помешают… Мы сядем на этот пароход, возьмем с собой твоего Вадика – и поплывем по Енисею на север, а потом – еще дальше, дальше… в теплые страны… пока не найдем какой-нибудь остров, где нам будет хорошо и спокойно…
– Ах, дедуля… ведь я уже не маленькая… а ты мне рассказываешь какие-то сказки… Но я все равно тебя очень люблю. Я не оставлю тебя одного… разве можно тебя одного оставить! Ты же такой старый, такой беспомощный… и совсем бестолковый… Сочиняешь всякую ерунду… Как же можно такого оставить!
Тем не менее, они меня вскоре оставили. Бросили одного.
И жена, и сын, и внучка – все уехали, все сбежали. Маленькая Настя, естественно, в тот же день проговорилась, выдала нашу с ней «страшную тайну» – и мои близкие возмутились, узнав о моем многолетнем притворстве. Особенно взбесилась жена… Впрочем, об этом не хочется даже и вспоминать. Оскорбленные в лучших чувствах, они с чистой совестью меня покинули, строгие, но справедливые, усталые, но довольные. Оставили полный холодильник продуктов, пачку юаней на столе, мешок свежих памперсов, включенный телевизор, бубнящий круглосуточно и неустанно…
…в первую же ночь после их отъезда мне приснилось, будто я снова работаю сторожем на острове Отдыха – как когда-то давно, в студенческие годы… Едва успев заснуть на своем топчане в сторожке, я был разбужен лаем сторожевой собаки Пальмы. Взяв ружье, вышел и огляделся – вокруг никого. А собака все лает и лает.
– Пальма, фу! Ты чего разлаялась, дура? Никого же нет!
И вдруг понял, что лает она… на собственное эхо! Как обычно дворовые псы откликаются на чужой лай, так эта дура лохматая откликается на свое же эхо… Вот идиотка!
– Пальма, ну перестань! Не мешай мне спать!
А она все лает и лает, лает и лает… а дальнее эхо словно дразнит ее – откликается снова и снова… и так без конца, до утра… так она и не дала мне заснуть в эту ночь. И сама измучилась, и меня измучила своим лаем…
…а быть может, ей просто осточертело кромешное собачье одиночество – и уж очень хотелось хоть с кем-то поговорить по душам… полаять… повыть…
– Нинь-хао, дорогой друг! Только не притворяйтесь спящим и не впадайте в кому… Ха-ха! Это я, доктор Куй, ваш коллега и в некотором роде родственник… извините за глупую шутку… дуй-бу-ци… Затрудняюсь – какой подобрать тон для беседы с вами… Ловко же вы нас всех провели! Даже я был в полной уверенности, что вы и впрямь… Впрочем, что говорить об этом! Кстати, вы не против того, чтобы поговорить со мной?
– О чем? Мне известно, что все мои родственники сбежали из зоны Ру… Чего же вы от меня хотите? Допрос с пристрастием?
– Какой допрос?! Я желаю вам только добра… Я всегда говорил, что желаю вам и вообще всем русским только добра… Я прилагал все усилия, чтобы сохранить ваше здоровье… я помогал вашей жене…