И только сейчас, шагая по ночному Красноярску, я осознал неосуществимость этой пустой надежды… Для романиста я слишком изыскан и утончен и недостаточно дерзок и самоуверен. У меня слишком фасеточное, мозаичное, как у насекомых, зрение… слишком короткое дыхание… Мне не вырваться из фатального круга, не прыгнуть выше головы, не обмануть судьбу.

И еще – не забудьте, доктор, про свои бациллы. Уж они не дадут вам особенно разгуляться. Впрочем, если с чисто медицинской точки зрения посмотреть, то вообще все мое путешествие – плохо закамуфлированное и тщательно спланированное самоубийство…

А ну, сознавайся – зачем ты все это затеял?!..

…А помнишь, как ты хотел написать рассказ про Понтия Пилата? Хотел, да потом передумал – испугался поповского гнева… «Евангелие от Пилата» – так назывался тот ненаписанный рассказ.

Завершиться он должен был подробным описанием того, как по приказу Пилата тело Христа похищают ночью из каменного гроба и хоронят в тайном месте, а потом распускают слух, что Христос – воскрес. Пусть, мол, тешатся иудеи своей новой верой. «Ибо без веры человек одинок и несчастлив, а значит, и меньше поддается управлению», – этой фразой должно было заканчиваться «Евангелие от Пилата».

– ОЛЯ, ЭТО Я…

– Где же вы пропадали, сударь? – встретила меня встревоженная хозяйка гостиницы.

Встретила, как родного. Стояла на пороге с керосиновой лампой в руке, в накинутой на плечи шали, из-под которой была видна ночная рубашка.

– Что же вы бродите один по городу? – бормотала она, провожая меня до двери моего номера. – Больной, да еще выпивши… Где же те господа, с кем вы пили? Почему они вас бросили?

– Это я их бросил. Да не волнуйтесь вы за меня, все в порядке.

– Как же – в порядке! У вас жар, вы вспотели… Может, чаю горячего принести?

– Это можно, – кивнул я. – И теплой воды – я хочу перед сном умыться.

Она вышла, вскоре вернулась с теплой водой. Ушла. Я умылся, надел чистую сорочку. Хозяйка снова вернулась со стаканом чая в подстаканнике и тарелкой, на которой лежало печенье и колотый сахар.

– Ну, я пойду, – тихо сказала Ольга. – Больше вам ничего не нужно?

– Нет, спасибо. Спокойной ночи, милая.

Оставшись один, я выпил свой чай, погасил лампу и забрался в холодную постель. Неплохо бы хоть немного поспать, завтра вставать рано. Интересно, как там мои поручики? Я представил их, пьяненьких – одного в мохнатой папахе, другого с аксельбантом… вот они приветливо машут мне руками и зазывают поддержать застолье… и я покорно присаживаюсь рядом с ними, и наливаю водки, и с отвращением пью… и погружаюсь в густой болотный туман…

– ЭТО Я, НЕ ПУГАЙТЕСЬ…

– прошептала хозяйка, приоткрывая дверь. – Мне показалось, что вы меня звали…

– Вам показалось. Я спал.

– Тогда извините, что разбудила.

– Бог простит… Вы хотите что-то еще сказать?

Она молча стояла на пороге – в ночной рубашке, стройная, с распущенными волосами, с керосиновой лампой в руке… было заметно, как под рубашкой вздымается грудь… на лице – смущенная улыбка… ямочки на щеках… Вечная история… Смешно и грустно… И самое-то смешное – я сам не хочу, чтобы она уходила… И самое грустное – она мне нравится, эта чудачка, и я сам себе боюсь в этом признаться.

– Я пойду… извините…

– Но ты же не хочешь уходить?

– Не знаю… Как быть, что делать… – бессмысленно прошептала она, отводя свои светло-серые, свои рысиные…

– Тут уже ничего не поделаешь, – сказал я, – с этой напастью одна ты не справишься…

– О чем вы?

– Сама знаешь, о чем. Ну ладно, иди ко мне. Все равно нынче выспаться не удастся. Только лампу свою погаси.

– Как быть, что делать… – повторила она и приблизилась к моей кровати. – Господи, прости меня, грешную…

– Господь простит, – пообещал я ей. – Он всех прощает. Иначе бы все мы без исключения попали в ад… Ну, ложись скорее. Чего тут еще рассусоливать… Завтра покаешься! – Я поморщился – так противен вдруг показался мне собственный притворный голос. И я тихо добавил: – Ложись, прошу тебя…

– Вам легко говорить… а вот что бы сказал мой покойный муж?

– Тьфу ты, господи. Ничего бы он не сказал. Он бы тебя тоже простил. Ты – живая, еще молодая, ты должна жить и любить. В этом нет греха… – И я обнял ее, притянул к себе. – Ну, чего ты так напряглась? Расслабься, глупая! И почему ты такая холодная? Как ледышка!

– А вы – горячий… у вас небось жар? И как блестят ваши глаза! Даже в темноте видно… Мне почему-то кажется, что я вас раньше где-то уже встречала…

– Только не говори, что я похож на твоего мужа…

– Что-о?..

– И, умоляю, не вздумай сейчас читать стихи!

– Какие стихи? – удивилась она, слегка от меня отстраняясь.

– Да так… это я пошутил… извини… – И я зажал ей рот поцелуем. – И ни слова больше. Ни слова! Ни слова. Сейчас я тебя согрею. Вот так… и вот так… и вот так… ну вот видишь, как хорошо… а ты чего-то боялась… все будет хорошо… все будет… надо только болтать поменьше… и стихов не надо читать… и не надо каяться… и не надо клясться… и не надо молиться… и все будет отлично… и мы с тобой, Олинька, еще отдохнем… мы увидим небо в алмазах… ты только не говори ничего… ни слова… ни звука… и меня не слушай – я просто пьян… а завтра мы проснемся и все забудем…

СОН О СЧАСТЬЕ

В эту майскую ночь, уже под утро, мне приснился огромный вишневый сад, цветущий и благоухающий, и я гулял по этому райскому саду вдвоем с замечательной, чудной женщиной, которую звали Ольгой… но это была не та Ольга, что лежала, сладко посапывая, рядом со мной… и не та, что недавно читала в борделе стихи про кающуюся Магдалину… это была совсем другая женщина, которую мне еще предстояло встретить и с которой мне предстояло испытать недолгое и нелегкое счастье…

– Их либе дих, – говорила она мне почему-то по-немецки, и смех ее был звонок и мелодичен, а взгляд ее темных глаз был полон любви и печальной свободы.

– Данке шён, майне либе мэдхен, – шутливо отвечал я ей тоже по-немецки.

И мы, как дети, взявшись за руки, бегали по вишневому саду – счастливые, влюбленные и невинные, хотя вряд ли это возможно – сохранить невинность, будучи влюбленным… но ведь нам это удавалось! Ей-богу, нам это удавалось! Во сне удается все, даже самое невозможное, во сне сбываются самые несбыточные мечты и фантастические планы… во сне я написал свой роман, о котором наяву лишь мечтал безнадежно и тщетно… во сне я исцелился от своей неизлечимой чахотки… во сне моя лукавая женщина мне ни разу не изменила и осталась верна навеки…

…А потом мы с ней заблудились… заблудились в вишневом райском саду… заблудились и бесконечно долго плутали по узким тропинкам под цветущими и благоухающими вишнями… и не было, не было выхода из этого райского лабиринта…

– ДОКТОР, ВЫ ЖИВЫ? ХА-ХА! –

– разбудил меня громкий стук в дверь и хриплый голос поручика Меллера. – Экипаж давно ждет! Мы опоздаем к плашкоуту!

– Да, я сейчас… я мигом!

Глянул на карманные часы, лежащие на полу – Бог ты мой, проспал!

– Оля, Оля, проснись! Мне пора! Мы проспали! – тормошу сладко спящую хозяйку.

Она вздрагивает, просыпается, ойкает, закрывает помятое лицо ладонями.

– Не смотри на меня, – шепчет.

– Фу ты, Оля…

Соскакиваю, быстро одеваюсь, наспех умываюсь. Даже побриться некогда!

– Ой, как стыдно, – бормочет Ольга, – я ведь хотела уйти к себе под утро… хотела вам чаю приготовить… и вот – проспала. Там теперь народу полно… Что про меня люди скажут?

– Скажут: молодец-баба! – хохотнул я, подмигивая ей. – Чего скуксилась, глупая? Ну, мне пора.

– Как?! Вы уже уходите? – Она растерялась, она стояла передо мной в смятении, вся помятая, разрумянившаяся, простоволосая, она глядела на меня своими светло-серыми, блестящими от слез глазами. – И это – все?..

– Я ведь предупреждал, что сегодня уеду, – сказал я, отводя виноватые глаза, надевая пальто и хватая чемодан. – Только без слез, моя милая… а то ведь и я – заплачу.