— Уже памятное вам, Зиновий Петрович, происшествие на «Орле» с достаточной убедительностью показало, что в эскадре нашей действительно немало людей, настроенных революционно.

Лицо Рожественского внезапно покрылось пятнами: удар Серебренникова угодил в цель. Командир «Бородина» имел в виду вот что.

В последних числах января офицеры эскадренного броненосца «Орел» решили «развеять скуку бытия», благо незадолго перед этим было роздано жалованье сразу за три месяца. Офицерскому коку приказано было расстараться, поскольку прибудут гости с других кораблей и тут уж нельзя ударить в грязь лицом.

Перед полуднем к борту «Орла» начали подходить шлюпки, вельботы, катера: приглашенных набралось немало. Матросы-вестовые, покряхтывая, таскали в кают-компанию ящики с коньяком и шампанским, слышался звон расставляемых фужеров, рюмок и бокалов, по всему кораблю разносился дразнящий запах вкусных мясных блюд.

Когда в нижних палубах раздались дудки, зовущие матросов к обеду, и артельщики понесли первые бачки с пищей, запахи из офицерской кают-компании смешались с тяжелым, гнилостным запахом, источаемым матросскими бачками.

— Опять гнильем кормят! — возмущенно воскликнул кто-то из комендоров, и ропот прокатился по кораблю: на обед нижним чинам сегодня была снова приготовлена испорченная, червивая солонина, загруженная еще в Ревеле.

— Нехай ее офицеры жрут!

— Сами-то небось пируют, а нам — хоть подыхай?..

Боцманы и фельдфебели, напуганные не на шутку, метались от одной, группы матросов к другой, угрожающе размахивали кулаками, выкрикивали свирепые ругательства, но их уже никто не слушал.

— За борт бачки!..

И десятки бачков вместе с пищей, находившейся в них, полетели в воду.

— Выходи строиться! Не разойдемся, пока командир не выслушает нас!

По трапу вниз торопливо сбежал старший офицер корабля, вызванный кем-то из унтеров с обеда. Он был уже навеселе, в расстегнутом кителе, с раскрасневшимся лицом.

— Что-о? Бунтовать у меня?! — исступленно закричал он.

Но десятки гневных голосов перекрыли его брань:

— Прова-а-ливай! Командира требуем!..

Под оглушительный свист старшего офицера выпроводили с нижней палубы.

О матросском волнении был тотчас уведомлен Рожественский. Минут через двадцать он собственнолично прибыл на «Орел», начал кричать, угрожать расправой над зачинщиками, но матросы стояли молчаливой сплошной стеною и разговаривать с адмиралом отказались до тех пор, пока пища им не будет заменена на доброкачественную.

Офицерское «развеивание скуки бытия» оказалось, конечно, сорванным. Обескураженный дружным отпором нижних чинов, но все еще расточающий угрозы, Рожественский приказал оставить команду без обеда.

— Не хотят жрать то, что дают, пусть голодают. — Грубо, площадно выругавшись, адмирал начал спускаться в свой катер.

По эскадре была объявлена боевая тревога.

Вечером Рожественскому доложили, что бунт на «Орле» прекращен: командиру корабля удалось кое-как уговорить команду, надавав ей всевозможных обещаний; два унтер-офицера, пытавшиеся бить «бунтовщиков», доставлены на другой «Орел» — госпитальный — с тяжелыми увечьями.

Рожественский тогда не предал это происшествие гласности: он превосходно понимал, что недовольство матросов дурной пищей было законным, да и опасался, что волнение перекинется на другие корабли, где кормили матросов не лучше. Он даже приказал принять меры, чтобы слух о событиях на «Орле» не распространился по эскадре. Но утаить это оказалось невозможным.

…— Да ведь и не только на «Орле», — с прежней невозмутимостью продолжал Серебренников. — А ноябрьский бунт на «Наварине»[14]. А происшествие на «Нахимове»?[15] И уж извините, Зиновий Петрович, но мы должны быть справедливы: только ли социально опасные лица во всех этих волнениях виноваты?..

От возмущения адмирал на минуту даже утратил дар речи: как, если сами командиры кораблей пытаются, найти оправдание всем этим беспорядкам, можно ли от них требовать суровых и беспощадных мер по отношению к бунтовщикам?!

Но командир «Бородина», будто угадав, что происходит с адмиралом, спокойно опустился в кресло: он сказал все.

И опять наступило томительное молчание…

— Добро, господа, — наконец-то выдавил из себя Рожественский, стискивая побелевшие пальцы. — Я над всем этим… подумаю. А вас прошу: имейте в виду, что если государю императору станет известно о непорядках на эскадре, он будет беспощаден! — И, уже не глядя ни на кого, бросил: — Можете быть свободны.

…«Как хорошо, что у меня на «Авроре», видит бог, пока что все благополучно», — удовлетворенно думал Егорьев, возвращаясь на крейсер.

Он, конечно, и не предполагал, что в это самое время Кривоносов, Листовский и Голубь заняты переписыванием прокламации, сочиненной штрафованным матросом Копотеем.

В тот вечер, как и в предыдущие, Катю допрашивал жандармский ротмистр Власьев, низенький, тучный, еще не старый, но уже с заметной лысинкой и с тяжелыми отечными мешками под глазами.

Было во внешности Власьева, вообще-то ровно ничем не примечательной, что-то такое, что заставляло думать о его скрытой жестокости и упорстве: такой человек, должно быть, ни перед чем не остановится.

Ходил Власьев, чуть волоча левую ногу, поврежденную на кавалерийских скачках, за столом сидел прямо и неподвижно; в глазах его нельзя было прочесть ничего, кроме равнодушия и усталости, и лишь иногда проглядывали в них недобрые, жестокие огоньки.

Катя приметила эти огоньки на первом же допросе, и ей вдруг стало не по себе.

…— Ну, как? Одумались? — он спросил это скучным, ровным, негромким голосом, не глядя на Катю, словно не было ему до этой девушки совершенно никакого дела и словно он уже заранее знал, что ничего стоящего из их разговора все равно не получится.. — Сегодня — будете давать показания? Или снова станете бессмысленно упрямиться?

— Но я, право, не знаю, чего вы от меня хотите? — возразила Катя. — Понимаете, произошло какое-то недоразумение, и вот вы вторую неделю держите меня здесь… А за что — я и в толк не возьму!

— Ах, оставьте, — ротмистр досадливо поморщился. — Все это я уже слышал от других тысячу тысяч раз. Внесите хоть вы какое-нибудь разнообразие… — Он поднял на нее бесцветный взгляд: — Ну, хорошо, давайте говорить более определенно, если уж вам так хочется. Нелегальные социал-демократические брошюры, найденные у вас при обыске. Показания свидетелей о ваших так называемых занятиях кружка на табачной фабрике…

Ротмистр сделал вид, что старается подавить зевок: до того ему все это, ясное и очевидное, надоело.

— Ваши поездки в пригороды, к некоторым… таинственным личностям. Наконец, ваша экзальтированная речь на митинге… И вы еще утверждаете, что ничего не знаете, что все это — недоразумение? Вздор! — Он вдруг подался вперед: — Аким Кривоносов — кто вам? Жених?

— Откуда вам известно о нем? — испуганно воскликнула Катя: в первый раз за все эти дни она растерялась.

— Милая девушка, — ротмистр глумливо улыбнулся. — В жизни так много источников, дающих подобные сведения. Например, ваши собственные письма…

— Значит, вы…

— Святая наивность! — ротмистр расхохотался и удовлетворенно расправил плечи; растерянность девушки ему положительно нравилась — от растерянности до откровенности один шаг.

— Святая наивность, — сквозь смех повторил он. — Пользуясь тем, что в нашей благословенной цивилизованной стране… — при этих словах он умиленно поднял глаза к потолку. — В нашей стране нет цензуры личной переписки, вы сообщаете жениху о жертвах январского… инцидента на Дворцовой площади… Любовные ваши излияния нас, конечно, не интересуют… Пишете о том, как трудно живется сейчас петербургским рабочим… О какой-то Гладышевой, — надо полагать, вашей подруге, которая, по вашему выражению, расстреляна беспощадными палачами… И полагаете, что все это не заинтересует нас? Вот уж поистине детская наивность!