С кораблей видно, как у самой кромки воды, солдаты в американской форме теснят толпу подальше от берега; она подается назад, продолжая хранить все то же красноречивое молчание…

И Дорош внезапно ощущает, как в горле у него начинает першить, а глаза застилает туманная влага. Вот оно, бессловесное людское признание победы побежденных!..

Матросы на крейсерах уже предупреждены: на берег никто из них не будет уволен впредь до получения специального на то разрешения. Небольсин, срочно вызванный флаг-офицером адмирала, сбегает с мостика и торопится в командирский салон.

Здесь в сборе уже почти все офицеры со всех трех крейсеров; Энквист входит в сопровождении высокого, сухопарого седого адмирала, который холодно кланяется — всем сразу одним общим поклоном — и внимательным взглядом обводит собравшихся.

— Позвольте представить: господин адмирал флота Северо-Американских Соединенных Штатов, — как-то уж слишком торжественно произносит Энквист; в его голосе нет привычных раскатистых начальственных ноток, напротив, он звучит смягченно, подобострастно. Энквист нервно озирается по сторонам.

Все так же молча и холодно адмирал-американец отвешивает еще один поклон и первым усаживается в кресло, давая понять, что церемонию знакомства считает, таким образом, законченной. За его спиной становятся два дюжих адъютанта, длинные, поджарые, с бульдожьими челюстями боксеров.

— Я рад приветствовать вас здесь, в Маниле, — на неожиданно чистом русском языке, почти без акцента произносит американец. Голос его звучит настолько бесстрастно и отчужденно, что мичман Терентин, стоящий за спинкой кресла Небольсина, усмехается: не очень-то по этому тону похоже, что он действительно рад приходу русских! — Битва, которую пришлось вам выдержать, — продолжает американец, — на мой взгляд, беспримерна в истории военно-морского искусства…

Это можно было понимать и как комплимент и как насмешку; впрочем, похоже, адмирала нимало не беспокоит, как именно будут истолкованы его слова: он здесь — хозяин.

— Пресса всех стран только об этом сейчас и пишет. Весь мир изумлен той… доблестью, с которой вашему флоту удалось выдержать это испытание судьбы.

Он на мгновение умолкает и снова обводит тяжелым, изучающим взглядом всех присутствующих.

— Однако я вынужден перейти от комплиментов к делу…

Энквист пытается вмешаться в его речь: мы тоже рады сердечно приветствовать господина адмирала, — но американец нетерпеливым жестом останавливает его:

— Простите, барон, будем говорить только о деле. Я хотел бы знать, в чем в первую очередь нуждаются командиры и команды русских кораблей?

Он говорит, а сам продолжает тем временем в упор разглядывать русских офицеров, будто стараясь запечатлеть каждого в своей памяти; и этот цепкий, холодный взгляд настолько тяжел и неприятен, что Небольсин, сам того не замечая, поеживается.

Американский адмирал делает знак одному из сопровождающих его офицеров, и тот с поспешностью достает блокнот и перо, готовый немедленно записывать.

Командиры кораблей перечисляют нужды. Раненых, пускай не всех, а хотя бы самых тяжелых, надо бы отправить в какой-нибудь береговой госпиталь. Помочь в ремонте судов. Поделиться провиантом, так как запасы пищи на кораблях до крайности скудны, да и недоброкачественны. Вот, собственно, и все.

Адмирал выслушивает, сухо и коротко кивает в знак согласия.

— Хорошо. Все будет сделано после выполнения одного нашего условия.

— Какого?

— Видите ли… Все ваши корабли должны быть немедленно разоружены.

Офицеры недоуменно переглядываются: может быть, они ослышались? Но адмирал спокойно подтверждает:

— Именно — разоружены.

Мичману Терентину хочется крикнуть, что ведь это — оскорбительное глумление над русскими военными моряками; что помощь людям в трудную минуту, да еще и помощь-то вовсе не безвозмездная, все же до копейки будет оплачено, — никогда и нигде не обусловливалась никакими предварительными требованиями; что это, наконец, просто бесчестно — морально добивать людей, и без того вынесших такой ужас!

Но Небольсин, будто угадав его мысли, делает мичману предостерегающий жест.

— Но это еще не все, — продолжает американец. — Я вынужден поставить и второе условие: из машин на ваших кораблях должны быть изъяты некоторые детали… На то время, разумеется, пока вы будете находиться здесь. В противном случае… — Он обводит всех ледяным взглядом: — В противном случае вам придется немедленно, — он делает нажим на слове «немедленно», — покинуть Манилу. А по нашим сведениям, японцы проявляют к вам… усиленный интерес.

Томительное, долгое молчание наступает в салоне, слышно только тяжелое, прерывистое дыхание людей. Наконец Энквист, склонив лысину в сторону американца, заверяет, что ответ американскому командованию будет дан немедленно по получении указаний свыше.

Американец поднимается. Он, так же как и при своем появлении, отвешивает молча общий поклон и неторопливо выходит из салона, сопровождаемый своими боксерами-адъютантами. Энквист, распорядившись, чтобы командиры кораблей ожидали его, провожает американца до трапа и вскоре возвращается.

— Каких указаний свыше ожидаете вы, ваше превосходительство? — полюбопытствовал Небольсин.

— Я послал телеграмму государю императору, — неохотно ответил Энквист: очевидно, послав ее, адмирал сам испугался собственной смелости.

Отдав кое-какие распоряжения насчет подготовки раненых к эвакуации на берег, Энквист отпустил офицеров.

— Видали? — горячился мичман Терентин, выходя из салона. — Хозяин-то какой, а? Выставил этакие издевательские условия да еще думает, что мы должны руки ему целовать — вот, мол, какой он добрый и гуманный…

Небольсин остановился и внимательным, долгим взглядом посмотрел на Терентина.

— Хотите, мой юный друг, воспользоваться одним советом? — отчужденно сказал он. — Никогда не высказывайте вслух того, что думаете.

И молча зашагал дальше.

…Двадцать седьмого мая на «Авроре» был зачитан приказ Энквиста, для чего экипаж был выстроен на палубе. Приказ читал лично Небольсин.

Дальше в приказе подробно говорилось о том, что надлежит со всех орудий снять замки и передать их представителям американских военных властей, которые с этой целью прибудут на корабли.

Матрос Дмитриенко, комендор единственного уцелевшего на «Авроре» орудия, побледнел от сдерживаемого волнения.

— Не отдам! — шептал он. — Я ее, мою орудью, телом в бою прикрывал… Не отдам!..

— А им больше всех нужно, американцам-то! — зло произнес кто-то в строю. — Везде свой нос суют!..

Небольсин обвел равнодушным взглядом матросов и дочитал:

…А мытарства русских моряков между тем только начинались.

Двадцать восьмого мая, сразу после утреннего богослужения, на «Аврору» прибыл флаг-офицер американского адмирала. Он привез подписные листы, на которых по-русски и по-английски был напечатан текст обещания не принимать участия в военных действиях и не покидать Манилы без разрешения американского адмирала.

— Господа офицеры должны расписаться сами, за команду — господин адмирал, — бесстрастным голосом объяснил флаг-офицер. — Я буду ожидать ровно час…

Дорош, когда подошла его очередь расписываться, склонился над столом с непроницаемым лицом и сурово сжатыми губами, Терентин же учинил форменный бунт.

— Как угодно, Аркадий Константинович, а я под этим подписываться не стану! — горячился он. — Это унижает мое достоинство!..