— А ты как бы думал! — Листовский ободряюще улыбается. — Слыханное ли дело, чтобы матрос матроса в беде бросил? — Чтобы хоть как-нибудь отвлечь Нетеса от грустных мыслей, он шутит: — На сестриц там поменьше заглядывайся. А то и моргнуть не успеешь — окрутят, а тогда пиши — пропало. Был матрос — и нет его.

Вскоре носилки с Нетесом были переправлены на берег. Отправили на берег и остальных раненых.

— Вот и осталось нас из всей артели только двое — ты да я, — грустно сказал Голубь, оборачиваясь к Листовскому.

— Ну, это ты брось, — возразил Листовский. — Нас тут еще гляди сколько!.. Помнишь, как Евдоким говорил: главное — найти к сердцу матроса подходящий ключик, а там оно раскроется — только успевай сей в нем правду. Вон ведь какая силища!

И широким взмахом руки он обвел палубу, на которой толпились матросы.

— А что это нынче все какие-то… странные, — удивился Голубь. — Праздник — не праздник, а на кого ни глянь, все радуются, шумят…

— Здрасте! — Листовский изумленно поглядел на Голубя. — Да ты что, Степушка, с луны свалился? Почту с берега привезти должны. Вот все и ждут.

— Почту? — обрадовался Голубь. — Нет, правда?

— Ей-богу!

Почти в ту же минуту кто-то из моряков возбужденно воскликнул:

— Шлюпка идет!

К «Авроре» подходила шлюпка, в которой восседал на банке писарь Коротеев. Вид у него был такой гордый и солидный, что матросы дружно расхохотались.

— Везешь? — враз выкрикнуло несколько нетерпеливых голосов. — Есть или нет?

Писарь важно кивнул головой, и тогда в воздух полетели бескозырки, и десятки голосов слились в восторженном крике.

— Ур-ра! Почта идет!..

Усатые, пожилые люди вели себя точно дети: толпились у трапа, обнимались, выкрикивали какие-то бессвязные слова.

— Качать писаря!.. Качать!..

Коротеева действительно посылали за почтой. Прослышав о том, что в Маниле скопилось много писем для моряков русской эскадры, матросы с понятным нетерпением ожидали возвращения писаря: каждому хотелось получить хотя несколько долгожданных строчек — как там, дома, живы ли, здоровы ли?

Коротеев поднялся на палубу, волоком таща большой брезентовый мешок. На палубе он рукавом форменки вытер вспотевший лоб.

— Видите, какие страдания из-за вас принимаю.

— Ладно, будет тебе. Говори лучше, когда раздавать начнешь?

— Ишь, быстрые какие! — усмехнулся писарь. — Так уж сразу и раздавать…

— Но-но, ты не шуткуй! — возмущенно закричали матросы. — Раздавай да зубы не заговаривай!..

— Да чего вы привязались! — отмахнулся Коротеев. — Мое дело десятое, что прикажут, то и делаю, понятно? Их высокоблагородие, господин капитан второго ранга, приказали всю почту доставить прямо к нему.

— «Приказали», «приказали»! — озлобленно передразнил Листовский. — А ему-то какое дело до наших писем? Пусть своими распоряжается.

— Но-но, ты потише, — предостерегающе крикнул Коротеев и поспешил в каюту Небольсина.

Капитан второго ранга и впрямь отдал такое приказание: всю почту доставить к нему. Предшествовало этому вот что.

Накануне на «Аврору» прибыл американский офицер в пробковом шлеме и коротких, до колен, брюках.

— Капитан Гарпер, — небрежно откозырнув Небольсину, представился он. Не удостоив взглядом других офицеров и матросов, он бесцеремонно взял Небольсина за локоть: — Нам нужно поговорить без свидетелей.

Небольсин понимающе кивнул и повел его к себе в каюту. Там Гарпер снял шлем, обнажив наголо выбритую голову, блестевшую, как огромный бильярдный шар, и, без приглашения устроившись поудобнее в кресле, сказал:

— Послушайте, кэптен, у нас имеется много писем из России, полученных в адрес вашего корабля. Как распорядиться этой почтой?

— То есть как это — распорядиться? — не понял Небольсин. — Я нынче же пошлю за нею человека.

— О, разумеется, — прервал Гарпер. — Но я не об этом. Дослушайте, будьте любезны, до конца.

Он на мгновение, всего только на мгновение замялся, будто подыскивая нужные слова.

— Не тревожат ли вас, что в этих письмах могут оказаться известия об этих… неприятных зимних событиях в вашей столице, о революционных волнениях. Может быть, вы сочтете нужным предварительно…

— Да-да, совершенно верно, — растерянно согласился Небольсин. — Мне, знаете, это и в голову не пришло. Благодарю вас за предупреждение. Я сам лично займусь этой почтой.

Капитан Гарпер одобрительно кивнул: правильное решение.

— Мы, разумеется, не вмешиваемся ни в чьи внутренние дела, — он произносит это с лукаво-почтительным видом. — Однако должен прямо сказать, всякого рода… эксцессы были бы в нашем порту чрезвычайно нежелательны.

Небольсин еще раз заверил, что примет все необходимые меры.

…И вот он третий час сидит, запершись у себя в каюте, и с каждой минутой, с каждым новым прочитанным письмом ему становится все страшнее. Он чувствует, как леденящий ужас охватывает его.

Фразы, выхваченные наметанным глазом Небольсина из разных писем, давно уже переплелись в его мозгу в какой-то кошмарный, чудовищный клубок. Небольсин то поднимется из-за стола и начнет шагать но каюте, зябко поеживаясь, то снова возвратится к этой груде страшных конвертов и, оттопырив мизинец, надрывает их один за другим. Первые прочитанные письма он рвал на мелкие кусочки, потом стал просто разрывать надвое, и бумажная гора все росла и росла в корзине под столом.

Небольсин задыхался от бешенства, удушьем подступавшего к самому горлу. Казалось, вся Россия, далекая и жуткая, двинулась на него языками пожаров, лесом острых, отточенных кос, шеренгами молчаливых рабочих из заводских решетчатых ворот…

Расстегнув ворот кителя, Небольсин крикнул хрипло:

— Архипов!..

Вестовой матрос Архипов молча возник на пороге.

— Убери все это… в топку! — приказал Небольсин, пнув ногой плетеную корзинку. Он достал большой клетчатый платок и дрожащей рукой с облегчением отер лоб. Ах, ну какой нее умница этот Гарпер! Ведь это подумать страшно, что было бы…

Между тем в кочегарке Архипов начал перегружать бумагу из корзины в распахнутую настежь топку, удивляясь: за сколько же это времени у их высокоблагородия накопилось столько писем, что он решил их рвать и жечь? И вдруг рука матроса, снова потянувшаяся в корзину за бумагами, остановилась. Вестовой увидел надорванный конверт, который был надписан знакомым, слишком знакомым почерком.

«Ни-ко-диму Ар-хи-пову», — с трудом, по складам прочитал матрос и вскрикнул. Он начал лихорадочно рыться в корзине.

Так, с корзиной в руках, бледный, потрясенный, он и выбежал на палубу.

— Бра-атцы! — едва переведя дыхание, закричал он. — Братцы, что же это делается! Небольсин наши письма изничтожает!..

— Как — изничтожает? — Архипова обступили недоумевающие матросы.

— А вот как!..

И Архипов вытряхнул на палубу содержимое корзины. Ошеломленные матросы стали быстро сортировать разорванные письма, подбирая одну к другой половинки конвертов.

Ропот негодования прокатился по кораблю:

— Небольсина! Старшего офицера сюда!..

— Пусть ответит за самоуправство!..

— Хватит издеваться над нами!..

Небольсин вышел из каюты не сразу. Он распахнул дверь и с порога крикнул на всю палубу:

— Мо-о-лчать! Бунт?!

Но его никто уже не слушал.

— За борт, шкуру! Напился нашей крови!.. — раздавались выкрики из напиравших задних рядов.

Небольсин попятился и торопливо захлопнул за собой дверь. Трясущимися руками он достал из стола револьвер.

В каюту к нему, однако, никто не ворвался. Толпа матросов растекалась по верхней палубе, пытаясь подобрать разносимые ветром обрывки почты, которую они так ожидали…