Еще были песни про казака, которому казачка когда-то подарила кольцо, и вот он скачет через долину, чудак человек, того небось не зная, что казачка давным-давно замужем; и про какого-то молодчика по имени Джон Грей — он все время бахвалится:

Митя эту песню особенно не любил. «Как в лавке, — неприязненно думал он. — Заплатит — не заплатит…»

Из слободы Стрелецкой, где жили Листопадовы, выходили учителя и доктора, маслоделы и сыровары, люди разных работ и ремесел, и только моряков среди них но было.

А в горнице, возле дедовых стареньких икон, висела на гвозде дедова же старая бескозырка: она была Мите велика и сползала на брови, зато дед Никеша разом добрел и, глядя на внука, Довольно восклицал:

— Ну ты подумай! Вылитый авроровец!..

На бескозырке высокими, как на ходулях, золотыми буквами было оттиснуто: «А в р о р а».

— Ты что ж, деда, — спрашивал Митя, заранее зная, что будет дальше. — Ты и в Октябрьской революции?..

— Скажешь, — смеялся дед, показывая беззубые десны. — Да к тому времени мы уже все женатыми мужиками посделались, прощай море, — ведь это сколь прошло!..

Дед служил на знаменитом крейсере, когда тот еще не был знаменит, а свою первую славу обрел при Цусиме, в русско-японскую войну. Рассказывал об этом дед Никеша образно, обстоятельно и там, где ему не хватало слов, помогал себе руками.

— Вот тут, понимаешь, «Ослябя» стоял, — показывал он. — А тут — «Орел», только не госпитальный, а который броненосец… А левеича — мы, «Аврора»… И вдруг, понимаешь, видим, прет на нас японец, аж девять кораблей враз…

Рассказы и жестикуляция деда Никеши могли продолжаться часами, и Митя чувствовал, как по спине у него идет восторженный холодок.

Дед рассказывал то, чего не было в книгах. Как в томительном полуплену, под наведенными орудиями американских крейсеров долгие месяцы отстаивались в Маниле русские корабли, уцелевшие после Цусимы. Как командующий этими кораблями, собранными в жалкий отрядик, — остзейский немец барон Энквист уговаривал их не возвращаться в Россию, разворошенную революцией. Как они все-таки вернулись осенью девятьсот шестого и в Либаве, на пристани, их встретила плотная цепь солдат Семеновского лейб-гвардии полка: сотни уехали в Петербург, на пиршество, устроенное в честь «героев Цусимы», а тысячи отправились в Курляндию — прокладывать дороги в болотах…

Ничего хорошего не дало море деду Никеше, и все-таки он до последних своих дней вспоминал о нем с непонятной верностью и любовью.

— Не-ет, Митюня, — убежденно говорил он. — Тебе на море надо. Только там и настоящее!..

Когда его хоронили, на крышке гроба лежала старая бескозырка с высокими золотыми буквами, а Митя шел сзади и все думал о дедовых словах.

Да, его дорога — к морю! А где оно было, море, в какой стороне? Что до моря, что до Китая, что до далекой планеты Марс — одинаково.

В двадцать девятом году, под осень, отец уехал в деревню Лебяжью, проводить коллективизацию. Через две недели его привезли на скрипучей крестьянской телеге. На остекленевших открытых глазах лежал слой дорожной пыли. А еще через две недели Митя в райкоме комсомола устроил скандал, требуя, чтобы его послали на границу: закаменевшая боль требовала немедленных действий. Ему выписали путевку во флот, в направлении значилось: МСДВ — Морские Силы Дальнего Востока.

Во Владивостоке Листопадов еще застал смрадную и страшную «миллионку», китайцев-перевозчиков «юли-юли», контрабандистов — все было в этом пестром городе. Одного не было: военного флота у его широких причалов. Таким, как Дмитрий Листопадов, и предстояло его создавать.

Учеба, женитьба, рождение Лийки — все это было уже потом. И осень сорок пятого, с ее бесстрашными десантами, и переучивание с учетом атомного оружия — все это было потом, позже…

Только утром они возвратились домой; уже дворники скребли на Ленинской асфальт тротуара, уже прозвенел, рассыпая из-под дуги короткие голубые искры, первый трамвай, уже на кораблях у причалов протрубили подъем медноголосые горны. Лийка шла, изумленная всем этим, переполненная впечатлениями только что закончившейся ночи; она оглядывалась по сторонам: ей никогда не случалось видеть город на заре.

В подъезде она на мгновение остановилась, закинула руки за голову, прикрыла ресницами сияющие глаза и тихо воскликнула:

— Ой, какая же я… — она хотела сказать «счастливая», но сказала совсем другое: — …усталая!

И негромко рассмеялась.

— …Матрос Климачков по вашему приказанию…

— Как чувствуете себя, Климачков?

— Не… неплохо, товарищ капитан третьего ранга.

— По какому борту шли сюда?

— По левому.

— Трудно было пройти?

— Никак нет. Волна ж ведь с правого…

— Это что, Малахов так посоветовал?

— Так точно.

— Становитесь рядом, Климачков. И смотрите на море: какое оно красивое!

А где там — красивое. Оно страшное сейчас, оно как слепое взбешенное чудовище. При виде летящих в самое небо огромных, в пене яростных волн Климачкову становится не по себе. Ему бы закрыть глаза, покрепче зажмуриться, но командир искоса поглядывает на него, и Климачков почти физически ощущает этот взгляд.

Еще сравнительно недавно, каких-нибудь полчаса — час назад, все выглядело иначе. Хотя и было пасмурно, и ветер бился о надстройки, и тучи проносились до того низко, что казалось, сейчас они повиснут на мачте «Баклана», но все это было как-то обыкновенно, привычно, все на своих местах. Внизу, там, где ему и полагается, — море. Море было серым, стремглав летящим куда-то, оно вскидывало волны к самому небу, — но все-таки это было море. Небо, тоже серое, под цвет морю, некрасивое, в рваных клочьях густых туч, летело вдогонку волнам и где-то у горизонта настигало их, — но все-таки это было небо.

А тут вдруг все перемешалось, опрокинулось, снова взметнулось, и уже невозможно было понять, где что: где тучи, где волны, — это был один гигантский, стремительный клубок стихий!..

— Что, испугались? — в голосе командира усмешка.

— Н…никак нет, товарищ капитан третьего ранга.

— Вот видите. А я вам что говорил? Его нечего бояться — моря. Его надо уметь видеть и понимать. Что вы, например, скажете об этих волнах, Климачков?

— Они… они высокие. Зеленые. Виноват, темно-синие, с прозеленью. Бегут…

— Все?

— Так точно.

— Маловато, Климачков. Это сказал бы всякий, а мы ж с вами — моряки. — «Мы»! — повторил мысленно Климачков. А командир продолжал: — Для нас с вами сейчас важнее другое: с гребнями они или без гребней. Потому что волна без гребней менее опасна.

— ?

— Да. В ней меньшая масса воды, это вы и сами могли бы сообразить, у вас десятилетка… Но заметьте: вы не только перестаете бояться моря, вы начинаете им интересоваться. — Он усмехается и добавляет: — А теперь вот что. Я оставляю вас при себе… ну, скажем, связным. Спуститесь в машину и доложите об этом своему командиру боевого поста. Да, вот еще что: пойдете по правому борту… Выполняйте.

И вот он еще неумело, неуверенно, а все-таки спускается по трапу на палубу. Вернее, не спускается, а собирается спуститься. Неужели это тот самый трап, по которому еще недавно можно было слетать играючи, думая совсем о другом?.. Ему жутко: где-то глубоко внизу мечется палуба, впечатление такое, что трап неподвижен, а палуба раскачивается, словно маятник — вправо-влево, вправо-влево… Ступеньки выскальзывают из-под ног, будто они живые и не хотят, чтобы матрос Климачков становился на них. Но он же должен, он обязан держаться непринужденно — все, мол, ему нипочем, подумаешь, и не такое видали!.. Он не может иначе — командир наблюдает за ним.

И он даже начинает беззаботно насвистывать застрявшую в памяти песенку из фильма, который третьего дня крутили на корабле: