-- Но...

-- Но, несмотря на все это, вы ведь очень одиноки,-- продолжал Рудольф.-- Всегда грустны, печальны, всегда чем-то огорчены. Жизнь вам не доставляет радости.

-- Ну а когда вам исполнится сорок, вы не будете таким, не будете печальным, огорченным, безрадостным?

-- Нет, конечно.

-- У вас наверняка будет красивая, любящая жена,-- продолжал Бойлан, словно читал сказочку на ночь малышу,-- она будет всегда ожидать вас на вокзале, когда вы будете возвращаться с работы в городе, у вас будут очаровательные детишки, которых вы будете крепко любить и в порыве патриотизма провожать на фронт, когда начнется следующая война.

-- Я не собираюсь жениться,-- отрезал Рудольф.

-- Ах вон оно что! -- протянул Бойлан.-- Вы изучили этот институт брака, знаете, что это значит на самом деле, без прикрас. Я был другим человеком. Мечтал о женитьбе. И я на самом деле женился. Я рассчитывал, что в этом моем дворце, расположенном на высоком холме, будут радостно звенеть детские голоса. Как видите, я не женат, и в моем доме не звенят детские веселые голоса, вообще ничьи голоса не звучат. Но все равно, еще не поздно...-- Из золотого портсигара он вытащил сигарету, из кармана -зажигалку, щелкнул ею. Она осветила его волосы, показавшиеся Рудольфу седыми, морщинистое лицо с глубокими бороздками, скрытыми тенями.

-- Сестра вам говорила, что я сделал ей предложение?

-- Да.

-- Она объяснила, почему она мне отказала?

-- Нет.

-- Она вам сказала, что была моей любовницей?

Это слово обидело Рудольфа, оно показалось ему очень грязным. Если бы он прямо сказал: "Я ее трахнул", то в этом случае Бойлан был бы менее неприятен, а Гретхен в таком случае не казалась бы одним из предметов собственности Теодора Бойлана.

-- Да.

-- Вы меня осуждаете? -- спросил Бойлан охрипшим, суровым тоном.

-- Да, не одобряю.

-- Почему же?

-- Потому что для нее вы очень старый.

-- Да, в этом моя беда,-- сказал Бойлан.-- Не ее беда. Моя. Увидите ее, передайте, пожалуйста, что мое предложение остается в силе.

-- Нет.

Бойлан сделал вид, что не расслышал его резкого ответа.

-- Скажите ей,-- продолжал он,-- что я не могу ложиться в постель без нее. Это просто невыносимо. Хочу вам признаться, Рудольф. В тот вечер в ресторанчике "Джек и Джилл" я оказался совершенно не случайно. Я не посещаю подобные заведения, думаю, вам это известно. Я решил разыскать вас. Я стал бывать в тех местах, где вы играли на трубе. Я следил за вами. Я искал Гретхен. В голове у меня мелькнула дурацкая мысль, что в брате я найду хоть что-нибудь от сестры.

-- Мне пора спать,-- грубо оборвал его откровения Рудольф. Он, открыв дверцу, вылез из машины. Взял с заднего сиденья свою удочку, корзинку для рыбы, бредень, резиновые пожарные сапоги. Напялил на голову свою смешную фетровую шляпу. Бойлан сидел на своем сиденье и курил, разглядывая сквозь облачко дыма ровную линию фонарных огней Вандерхоф-стрит, словно на практике проверял верность теории перспективы, сказанную однажды учителем рисования: параллельные линии не пересекаются в бесконечности или, может быть, все-таки пересекаются.

-- Прошу вас, не забудьте сумочку,-- напомнил ему Бойлан.

Рудольф взял сумку. Легкую, будто она пустая и внутри ничего нет. Какая-то новая научно разработанная "адская машинка".

-- Благодарю вас за ваш такой приятный для меня визит. Кажется, я получил от него все, что можно. И всего-то ценой пары старых болотных сапог, которые я больше не ношу. Я сообщу вам, когда будет готов тир. Ступайте, ступайте, юный неженатый разносчик булочек. Я буду думать о вас на заре, часов в пять утра.-- Бойлан завел мотор и резко сорвал машину с места.

Рудольф смотрел вслед автомобилю, на красные задние огни, стремительно удалявшиеся в бесконечность, эти два огонька-близнеца, два сигнала, предупреждающие об опасности. Рудольф отворил дверь рядом с пекарней, занес сумки в прихожую. Включил свет, посмотрел на сумку. Замочек открыт. Кожаный ремешок свисал с ручки. Он открыл сумку, надеясь, что мать не слышит его возни. Там находилось, небрежно брошенное на дно, ярко-красное платье. Рудольф вытащил его, поднес поближе к лицу. Кружева. Глубокое декольте. Он представил, как сестра наденет его и всем открыто продемонстрирует свои женские прелести.

-- Рудольф, это ты? -- раздался сверху тревожный голос матери.

-- Да, мам, я.-- Он торопливо щелкнул выключателем.-- Я сейчас вернусь. Забыл взять вечерние газеты.-- Подняв сумку с пола, он торопливо вышел из прихожей: обязательно нужно опередить мать. Он побежал в соседний дом, к Бадди Уэстерману. Дом у Уэстерманов большой, просторный. Мать Бадди позволяла их группе "Пятеро с реки" репетировать в подвале дома. Рудольф свистнул. Мать у Бадди веселая, радушная женщина, любила их компанию и всегда угощала ребят то молоком, то чашечкой кофе после репетиций. Но сегодня Рудольфу не хотелось встретиться с ней. Он запер замочек, свешивающийся с ремешка ручки, положил ключик в карман.

Бадди сразу же отозвался на свист, вышел из дома.

-- В чем дело? Уже так поздно!

-- Послушай, Бадди,-- сказал Рудольф,-- не сможешь ли подержать эту сумку для меня пару дней, а? -- Он протянул Бадди сумку.-- Купил подарок для Джулии и не хочу, чтобы увидела мать.-- Заведомая ложь: в квартале было известно, какие скупердяи все Джордахи, и к тому же Бадди знал, что мать Рудольфа не одобряла встреч сына с девушками.

-- Ладно, сохраню,-- беззаботно пообещал Бадди. Он взял из его рук сумку.

-- Я тоже тебя когда-нибудь выручу!

-- Мне от тебя ничего не нужно, кроме одного -- не фальшивь, когда играешь "Звездную пыль".-- Бадди считался лучшим музыкантом в их джазе и поэтому позволял себе делать иногда подобные критические замечания.-Что-нибудь еще?

-- Нет, это все.

-- Между прочим, я видел сегодня Джулию,-- бросил Бадди.-- Проходил мимо кинотеатра. А она входила. С каким-то незнакомым парнем. Он старше тебя. Приблизительно года двадцать два. Я спросил: "Где же Рудольф?", она ответила, что не знает и знать не хочет.

-- Не может быть! -- обиделся Рудольф.

-- Нельзя же быть постоянно в полном неведении, вот что я скажу тебе, Рудольф. Ладно, до завтра!