Несомненно, «Наш общий друг» — огромная победа больного писателя. В последние годы, когда много восхищались символизмом Диккенса и усиленно подчеркивали его пессимизм, роман этот был причислен к величайшим творениям. Я не могу согласиться с этим, хотя полагаю, что он стоит где-то очень близко к ним, как «Домби и сын»; у других писателей они были бы шедеврами творчества. Трудность здесь в том, что, если рассматривать роман «Наш общий друг» в ретроспективе, и особенно в дальней ретроспективе, он обладает всеми качествами, которые мы ожидаем и находим в великих социальных романах Диккенса: он дает всеохватывающую картину общества; все его части пронизаны единой концепцией денег как ложной меры человеческой ценности в мире, где все продается; мусорные горы старого Джона Гармона — впечатляющий символ богатства; развращающее влияние денег на характеры почти всех действующих лиц показано убедительно, средствами разнообразными и точно бьющими в цель; река как символ жизни с ее приливами и отливами представляется мне слишком расплывчатым и невыразительным образом, но он разработан лучше, нежели символика моря в «Домби и сыне» или реки в «Крошке Доррит»; возрождение к жизни четырех молодых героев — Беллы, Юджина, Джона Гармона-младшего и Лиззи, — очистившихся страданиями физическими и нравственными, показано без натяжки, лишено налета сентиментальной слащавости. Короче говоря, «Наш общий друг» победоносно выдерживает тот умозрительный анализ, которому подвергает роман современная литературная критика, а ее просвещенное мнение подкрепляется цитатами и отрывками из романа.
Но критик обязан судить роман не только в отвлеченной ретроспективе, но и по тому впечатлению, которое складывается в процессе чтения. Работая над этой книгой о Диккенсе, я перечел каждый его роман, прежде чем сесть писать о нем. Разумеется, давнее знакомство с книгой — необходимое и, возможно, самое важное условие для критика: после нескольких прочтений роман отстоится, обживется в памяти. Но и впечатлением от непосредственного чтения не следует пренебрегать, и здесь, мне кажется, «Наш общий друг» уступает «Холодному дому», «Крошке Доррит» или «Большим надеждам». Он едва ли больше двух первых, но кажется куда длиннее, столько в нем слабых и невыразительных мест. Притворство мистера Боффина вполне оправданно, но Диккенс явно перегибает палку (нас, как Беллу, должна бесить его скрипучая болтовня, но мы пропускаем ее мимо ушей); Вегг — самый сложный характер, но это какая-то аляповатая сложность, в этом клубке не найти концов, и, когда Фледжби изводит мистера Твемлоу, мы не можем вместе с Твемлоу переживать позор, поскольку сцену проводит Райя, благородный еврей, а он никакое действующее лицо, фикция. Но такие же недостатки можно отыскать и в величайших творениях Диккенса. Беда «Нашего общего друга» кроется глубже.
«Наш общий друг» целиком и полностью современный роман — единственный, в котором Диккенс описывает общество средневикторианской эпохи. Нападки молодого Генри Джеймса на этот роман звучат странной иронией, потому что «Наш общий друг» пророчески предвещает описанную Джеймсом поздневикторианскую эпоху, когда заурядная пошлость напускает на себя умный вид, а деньги теряют цену и лихорадочно проматываются. В «Крошке Доррит» крушение дутой финансовой империи мистера Мердла разоряет почти всех действующих лиц; в «Нашем общем друге» Вениринг становится банкротом, Ламли оказывается мошенником — и никто от этого не страдает; сколько бы мистер Подснеп ни повторял: «Правь, Британия» — и ни разглагольствовал о британской торговой мощи, все знают, что эти речи нельзя воспринимать всерьез, как нельзя всерьез относиться к тем вульгарным людишкам, которых, по замечанию очень остроумной леди Типпинс, сегодня приходится принимать, а завтра, моя милая, не пускать на порог. Мы в мире Вандербэнков и миссис Брукхэм, Эгги и Герцогини — короче, в «Трудном возрасте» самого Генри Джеймса (этот английский роман наиболее полно отразил пустоту жизни на рубеже столетий). В самом деле, Джорджиана Подснеп, которую Ламли использует как приманку для поправки своих дел, — это же типичная героиня Джеймса, Нанда. Мы попадаем также в мир леди Брэкнелл, и здесь очень кстати Диккенс заставляет Юджина Рэйберна и Мортимера Лайтвуда разговаривать в разочарованной манере героев «Как важно быть серьезным» О. Уайльда, словно эти молодые люди уже успели начитаться «Желтой книги»{129}. Просто непостижимо, как усталый и больной писатель умудрился почти приблизиться к миру грядущих десятилетий, когда немногие различали его за непроницаемым фасадом шестидесятых годов.
К описанию этого мира Диккенс подошел с новой манерой письма, поскольку — я уже отмечал это выше — он начинает постепенно отказываться от своего старого стиля, в особенности старого иронического стиля, что впервые отчетливо проявилось в «Повести о двух городах». Этот прежний иронический стиль от «Николаса Никльби» до «Крошки Доррит» оттачивался и совершенствовался; это была своеобразная стилизация, любовно-насмешливая пародия на торжественный гиббоновский язык предшествовавшего столетия, который, как показывает в своем первоклассном эссе Элис Мейнелл, со временем превратился в разменный штамп газетных статей и публичных выступлений.
И, словно устав острить и пресытившись собственным совершенством, Диккенс в своих последних романах осваивает новую манеру, своего рода скоропись, отменно разящую прогнившее общество. Начатки ее можно заметить в «Крошке Доррит», где высокопоставленные светские знакомства Мердла обозначены просто как «Церковь» «Адвокатура» и т. д.; импрессионизм этой манеры вполне выявляется в язвительной сцене с жадными родичами мисс Хэвишем — мисс Камиллой, Сарой Покет и прочими; это, по сути дела, аббревиатура той всепроникающей иронии, с которой описана сцена сборища Чеззлвитов у мистера Пекснифа. Теперь, в «Нашем общем друге», в сценах с Венирингом и Подснепом Диккенс доводит свою стенографическую манеру до совершенства.
Но почему-то эта отрывистость, постоянное навязывание Бруэра и Бутса и прямое употребление метафоры, как в случае с дворецким Вениринга, которого, однажды сравнив с химиком, Диккенс так и оставляет навсегда «Химиком», — почему-то это раздражает и быстрее приедается, чем прежнее насмешливое многословие. Отчасти это объясняется тем, что новая, сжатая форма уже не вмещает комических, но пространных периодов, подробно оговоренных характеристик; существеннее, однако, то, что блистательная скороговорка, свойственная этой новой манере и роднящая роман с лучшими комедиями того же Уайльда, обращается против романа. Она смазывает тонкие психологические нюансы человеческих взаимоотношений, которые и для самого Диккенса новость и в которых, однако, он верно разглядел единственные проблески реального в поддельном мире. В такие минуты остается только радостно удивляться тому, что великий мастер старой формы сумел уловить такие современные, такие в духе Джеймса психологические оттенки — и в отношениях мистера и миссис Ламли, и в диалогах миссис Ламли с Джорджианой Подснеп, и в минутах, омрачающих дружбу Юджина и Мортимера, и в том, что остается невысказанным между миссис Боффин и Джоном Гармоном, и даже (а в таких ситуациях мы сами готовы прослезиться) в разговоре супругов Боффин со старой Бетти Хигден. За исключением сцены в Гринвиче (в глазах современного читателя такое застенчивое ухаживание отца за дочерью ничем не может быть оправдано), Белла просто на диво вписывается в этот современный, новый мир.
В этом, как я думаю, победа «Нашего общего друга», хотя и далеко не полная. К удачам романа нужно еще отнести мастерское нагнетание ужаса, обращение Брэдли Хэдстона в преступника и даже мелодраматические сцены в запертой сторожке или на городском кладбище, где Брэдли услышал окончательное «нет», — даже здесь человеческие переживания раскрываются во всей их глубине. Но похвалы великолепному анализу чувства ревности и психологии преступника (какой ее видел Диккенс) лучше отложить до тех страниц, где пойдет речь о его последнем и неоконченном романе, «Тайна Эдвина Друда», в частности о Джоне Джаспере. Успех, увенчавший новый подход к традиционному материалу, дает основание считать «Нашего общего друга» важной, значительной вехой в творчестве Диккенса.