– Хм... А как ты себе это представляешь? – спросил скептик Векшин.

– Я не историк, и не фантаст, конечно, но могу сказать, картина получилась бы печальная. Представляешь себе бизнес-вумен с политическими амбициями, а также чемпионку мира по тяжелой атлетике в звании полковника и, кроме того, доктора физико-математических наук со знанием семи языков – и все это в одном лице?

– Нет.

– Вот и я нет. Но я думаю, что для моей Софочки Михайловны именно такой идеал женщины является главной целью и руководством к действию, – сказал Неволин.

Векшин попробовал поерничать.

– Слушай, Серега, ну а в самом-то деле, что плохого в такой роскошной бабе? —

Неволин задумчиво посмотрел на собеседника.

– Ничего плохого. Вообще ничего. От женщины. Представь, что тебя в ближайшем будущем окружают в жизни только подобные совершенства. Если ты, к этому времени сохранишь, конечно, свой первозданный физиологический облик. Представил? И причем выбирать будешь не ты, выбирать будут тебя, Паша. И в жизни, и в сексе, и в работе. И по очень многим критериям.

– Ой, майор, что-то ты краски сгущаешь! А говорил, что не фантаст, – не сдавался Векшин.

– Нет, Паша, это я про себя в бюстгальтере и в чулках фантазировал. А то, что касается, будущего особей мужского пола, которые в небольших количествах будут оставлены для воспроизводства, я об этом самолично читал в документах движениях «Женский вопрос» под грифом «для служебного пользования».

– Да-а. Холодную войну мы уже проиграли. А теперь еще и феминизм крепчает... Слушай, майор, а ты в детстве польский фильм «Новые амазонки» не смотрел часом? Там примерно такая же история показана.

Неволин кивнул головой, а потом встал и потянулся во весь рост и вдруг, как ни в чем не бывало, встал на руки. Прошелся по дорожке. Вернулся в исходное положение.

– У меня никогда еще не было знакомых кинематографистов. А теперь вот сразу два. Кто бы мог подумать!.. Твои, Паша, знания не умножают печали, как я вижу. В давнем польском фильме женщины будущего, избавившись от мужского влияния, оказываются круглыми дурами. Таковы условия комедийного жанра. Но вот из конфискованных бумаг «Женского вопроса», которые мне довелось пробежать глазами не так давно, подобного вывода относительно лиц, их написавших, я бы не сделал. Это, во-первых. И, кроме того, я, Паша, человек служивый. И то, что предполагают сотворить эти целеустремленные гражданки в обозримом будущем, ни много, ни мало угрожает безопасности государства, мужского государства, если хочешь. А это уже феминизм с приставкой ультра и с прилагательным воинствующий!

... Время уже близилось к полудню, когда оба собеседника, наконец, утомились и замолчали. Векшину, который, благодаря богатому воображению, уже начал представлять себе, как будут обстоять дела в стране и кинематографе после государственного феминистского переворота, и какой можно по этому поводу написать сценарий, пора было двигаться на студию. Майор Неволин, ощутив всеми своими ста двадцатью килограммами накопившуюся усталость, почувствовал острую необходимость в отдыхе без всяких сновидений.

Договорились встретиться вечером. Неволин склонялся к тому, чтобы еще раз посетить уже хорошо знакомое им обоим, но от этого не ставшее менее таинственным клубно-ресторанное заведение и попросил никому пока не рассказывать об их знакомстве и уж тем более о цели его приезда в Одессу. Векшин же предложил свою помощь или, по крайне мере, сопровождение. Они пожали друг другу руки, посмотрели друг другу в глаза и, кажется, только теперь еще раз вспомнили о главной причине их знакомства. Но и по этому поводу каждый из них решил взять тайм-аут. Хотя бы до вечера. Разошлись в разные стороны. Не оглядываясь, как и подобает настоящим мужчинам.

Несмотря на относительно юный возраст, Цезарь уже научился распознавать временные паузы, в течение которых его хозяйка находилась не лучшем настроении. Вот и на этот раз нагулявшийся пес слопал сосиски и, умерив темперамент, не стал заигрывать с Еленой, а забрался под кровать и засопел там на своем коврике.

«Господи, боже мой! Я уже ничего не понимаю! – шлепала тапками по ковру Елена Тихонова. – Они что, уже пьянствуют вместе?! Выходит „спасибо мне за то, что я у них есть“?! А я? А со мной кто пива выпьет и поговорит, встречая рассвет? Бедная Лена... Никому ты не нужна, никто тебя не любит!»

Елена Николаевна остановилась перед зеркалом. Отражающая поверхность трельяжа с готовностью предложила на рассмотрение еще один вариант женщины в гневе. Правда, ее костюм, состоящий из одной белой блузки и шлепанцев (юбку Елена уже успела сбросить) вряд ли был уместным для проявления подобного рода эмоций. Румянец на щеках, волосы, разметавшиеся по плечам, недобрый огонек в сузившихся глазах – все это в сочетании с таким нарядом наверняка развеселило бы и саму Елену, не будь она в эту минуту занята на редкость прагматическими соображениями.

«Ну все, Елена Николаевна, конец самоанализу и лирическим отступлениям. Пора выходить в передовые ведьмы. Где тут у меня был календарик...»

До конца срока, отведенного на выполнение условий контракта с коллективом, где ее ждут и будут если не любить как человека, то уважать как личность, оставалось четыре дня. «Дура, хватит играть в кино и томно вздыхать по прошлому. Впереди вечность и упоение собой!»

Она устроилась в кресле и решительно позвонила на киностудию.

– Могу я услышать Павла Артемьевича?

– Здравствуй, а ты так и не научилась меня узнавать по телефону... Постой, я что-то не припомню, чтобы ты звонила мне первой, – откликнулся Векшин.

– Ты как вчера добрался? – спросила Елена.

– Нормально. Мне даже понравилось, – ответил Паша.

– Чувствую недосказанность в твоих словах...

– Чувственная женщина... Выходи за меня замуж!

– Векшин, ты в своем репертуаре. Делать предложение по телефону! А если я соглашусь?

Последние ее слова потонули в препротивной трескотне и жужжании. Работники местной АТС наверное были ярыми противниками института брака.

– Алло? Алло! Что ты сказала, я не расслышал? – заволновался Векшин.

– Павел, я тут много думала... – медленно заговорила Елена.

– Молодец! – одобрил Паша.

– Не перебивай меня, пожалуйста! Я собираюсь совершить поступок, противоречащий моей скромности.

– Так-так-так, – поощрил Векшин.

– Что, если мы сегодня поужинаем вместе? – предложила она.

В трубке послышался свист.

– Эй, Векшин, ты что это там?

– Я растерян, – сказал Векшин, помолчав.

– Понятно. Ну так как?

– Что? – спросил Паша.

– Векшин не выводи меня из себя, предупреждаю!

– Видишь ли, Елена!.. На самом деле, я вне себя от радости и приятного возбуждения... – подбирал слова Паша.

– Ну, давай, рожай уже, Паша!

– ... и очень хочу вкусно поесть в твоем обществе. Но, понимаешь, именно сегодня я иду в хорошо известный тебе ресторан с одним человеком. – Векшин, признаться, не отказал себе в удовольствии именно так закончить эту фразу. – А вообще, я тобой восхищен, Елена Прекрасная. Ты даже перерывов не делаешь в посещении ресторанов, причем с разными сопровождающими. Извини, меня зовут, надо поработать немного. Созвонимся.

В трубке послышались гудки.

В детстве Елена часто видела сны. По всем канонам, сны эти были сказочными или, по крайней мере, фантастическими. Но маленькая Лена воспринимала все необычайные «сонные» события как должное и охотно рассказывала о них родителям, подругам и всем, кто соглашался послушать. Эти сказочные видения с вкраплениями подробностей настоящего быта обычно выводили из себя педантичную маму, заставляли отмахиваться самоуглубленного папу, не говоря уже об учителях, попадавших в неловкое положение. Сны Лена-маленькая воспринимала как часть своей повседневной жизни лет до четырнадцати.

Правда, в период бурного взросления рассказывать о своих сновидениях она уже никому не спешила. В своих «взрослых» снах Елена уже и вела себя соответственно: даже целовалась иногда с мужчинами, делая это так, как она себе представляла. Только своему дневнику с некоторых пор она поверяла теперь содержание наиболее захватывающих снов. И все чаще и чаще в этой толстой черной тетрадке стали появляться строчки, посвященные главной героине ее потусторонней жизни. Собственно, героиня эта была она сама, Лена Тихонова. Но, если в седьмом классе средней школы она была угловатым подростком, стесняющимся учителя физкультуры, то во сне она представала красивой девушкой в белом платье, у которой все получается в жизни.