Постоянные победы дарникцев на ристалище незаметно привели к дальнейшему пополнению ватаги. Семеро или восьмеро двадцатилетних парней-изгоев попросили принять их. После некоторого испытания Дарник отобрал из них пятерых и распределил по пяти парам, превратив последние в тройки.

Теперь за обеденный стол одновременно садились восемнадцать бойников, и трем девушкам справляться со своими хозяйскими обязанностями стало еще трудней. Послушав Черну и посоветовавшись с Быстряном, Дарник купил двух молодых рабынь-наложниц для Кривоноса и Лисича. Меченый с Бортем, естественно, захотели и себе того же.

– Вам, молодым, достойней найти себе наложниц не на торжище, а на ратном поле, – осадил их вожак, и тростенцы не нашлись, что ему возразить.

Это тоже было одним из открытий, сделанных Дарником в Корояке: управлять ватагой на постое сложнее, чем в боевом походе. На ладье они были в постоянном напряжении, и все требовало согласованных действий, направляемых удачливой рукой вожака. В городе чувство опасности быстро притупилось, и пришлось по-иному выстраивать отношения с оказавшимися под его началом людьми, вместо коротких приказов пускаясь в объяснения и сталкиваясь с самыми неожиданными ситуациями.

То двое новичков подерутся между собой, то городская стража приведет проигравшего десять дирхемов гребца, то из клети с купеческими товарами исчезнет без следа рулон драгоценного шелка. Во все надо было вникать, вынося свой вожацкий приговор. И делать это так, чтобы никто не заподозрил, что тебе не двадцать объявленных тобой лет, а всего пятнадцать. Здравый смысл и собственное понятие о справедливости служили ему единственным мерилом в его приговорах. Когда Дарнику говорили, что в других ватагах поступают не так, он только усмехался и коротко бросал: «Иди в другую ватагу».

Точно так же мало он считался и с порядками, царившими за оградой его дворища. Большой город, в отличие от самого захудалого селища, жил разобщенной жизнью – это Дарник заметил еще в Перегуде. Корояк же был в пять раз больше Перегуда, значит, и разобщения тут было во столько же раз больше. Иногда, правда, можно было встретить компанию из восьми – десяти парней, явно родных и двоюродных братьев, но даже они не представляли собой реальное единство – старшие заботились о младших, и чрезмерная забота не позволяла им ввязываться в безоглядные драки. Ремесленники со своими подмастерьями и учениками и купцы со своими возчиками и охранниками хорошо умели постоять за свои корыстные интересы, но на забавы ради простого молодечества способны были слабо. Вот и выходило, что с утра до вечера во всем посаде стоял бранчливый ор всех со всеми, так и не переходивший во что-то серьезное. Победителем в таких стычках считался не самый рукастый, а самый языкастый, кто мог поцветистей и позаковыристей обругать противника.

Быстрян, который раньше не раз бывал в Корояке, подтвердил наблюдение Дарника, сказав, что иногда меткое обвинение достается и самому князю, на что тот тоже не считает для себя зазорным ответить хлестким словом, а не ударом меча или кнута. Такой уж тут, в Корояке, обычай.

– У нас, в Бежети, если жена сильно ругает мужа, он не ищет более находчивых слов, а отвечает ей добрым тумаком.

– Здесь одними кулаками завоюешь только треть славы, а две трети надо добывать чем-то другим, – возразил Быстрян.

Природная ловкость позволяла Дарнику проходить сквозь самую густую толпу, никого при этом не задевая. Но однажды от столкновения с дюжим кожевником увернуться все же не удалось, тот сильно задел его плечом, а следом обругал, обвиняя в неуклюжести. Несколько зевак даже остановились полюбоваться на их ссору. Дарник с каменным лицом дослушал все до конца, а потом молниеносно выбросил вперед правый кулак, и кожевник оказался на земле с разбитыми губами. Такое потом повторялось три или четыре раза, прежде чем в ремесленных и торговых рядах хорошо запомнили вспыльчивого молодого бойника и приучились старательно обходить его стороной.

Неподвластен он был и главному увлечению молодых короякцев – нарядной одежде. Здесь ей почему-то придавали непомерно большое значение. На тех, кто одет попроще и победней, взирали сверху вниз, а девушки порой даже откровенно пренебрежительно фыркали. Дарник же еще в Каменке на Сизом Лугу усвоил себе, что тот, кто слишком заботится о своей внешности, никогда не будет хорошим бойцом, потому и в Корояке смотрел на щеголей с откровенным презрением и своим подручным не позволял подобных излишеств.

Однажды из-за этого в ватаге произошел даже маленький бунт.

– Почему мы должны ходить в обносках хуже всех? – возмущалась молодежь при молчаливой поддержке Меченого с Бортем. – Если ты тратишь все дирхемы на дворище, то почему не продать часть запасного оружия или купеческих товаров и не одеться как все?

– У вас, наверное, нет глаз и ума, – спокойно отвечал Рыбья Кровь. – Неужели не понимаете, что здесь, в городе, осталось одно отребье? Настоящие парни ушли с князем. Когда они вернутся, тогда мы и решим, на кого нам следует быть похожими.

Ватажники молчали, сбитые с толку неожиданностью его аргумента. Но раз прозвучавшая претензия не давала покоя самому Дарнику, и через несколько дней он отправил Кривоноса поменять рулон купеческого шелка на двадцать рулонов короякского полотна. Из него он велел девушкам сшить длинные расстегивающиеся донизу рубахи-кафтаны. Когда рубахи были готовы, Дарник распорядился нанести на них вышивку трех видов: для себя, пятерых старших и десятерых младших напарников. С вышивками девушки управились за два дня. После чего вожак снова собрал бойников.

– Какие бы одежды вы себе ни выменяли, всегда найдутся те, кто одет богаче. Поэтому лучше носить то, что другие не носят. Если один человек наденет эту вышитую рубаху, над ним будет потешаться весь город. Если их наденем мы все вместе, то это станет лучшей одеждой Корояка, потому что в ней будут одеты самые лучшие бойцы города.

– А как их носить, на доспехи или под них? – спросил один из гребцов.

– Только на доспехи. Чтобы твой противник никогда не знал и не видел, какие именно на тебе доспехи, и думал, что ты весь в железе.