Голубой микроавтобус, в котором ехали известные мастерицы знаменитого катхака, в сопровождении Чино и Пепло, медленно подъехал к воротам светлого и уютно расположившегося среди густой зелени особняка.

Гита и Рави встречали артистов. Она была в сари, а он — в белом ширвани.

Пепло стремглав выскочил из автобуса и закричал:

— Госпожа, ваше приказание исполнено!

— Спасибо, Пепло! Ты настоящий мужчина, сокол! — она улыбнулась и ласково погладила мальчугана по щеке.

— О, Чино! Мой великий барабанщик! Наконец-то я вижу тебя! — обрадовалась Гита. — Проходите, мальчики, в дом, — сказала она и вместе с Рави подошла к автобусу.

Рави помог артисткам выйти. Их пестрая и красочная толпа с шумом и смехом направилась к дому.

Домоправитель и садовник помогли водителю и двум парням-музыкантам занести в дом вещи, реквизит и инструменты.

Все в доме были потрясены таким сюрпризом. Рака был обескуражен.

«Ну и Гита! Вот чертовка, какой была, такой и осталась!» — подумал он.

— Надо же такое придумать! Какой праздник! — восхищалась Алака.

Все столпились в холле. Шум, возгласы, приглашения, извинения, хохот и цветы…

— Кто желает искупаться, прошу за мной! — предложила Гита.

Три танцовщицы побежали в сопровождении Гиты к реке.

Пепло и Чино, наскоро позавтракав, скрылись в зарослях бамбука в поисках наживки. Сложив ее в металлическую коробочку из-под зубного порошка, они понеслись к реке ловить форель. Ветви кустарников прохладно хлестали по разгоряченным мальчишеским лицам.

После сытного обеда с красными и белыми винами и короткого отдыха все без исключения собрались в холле.

Как только Индира, старейшая в семье, заняла свое почетное место и присутствующие расселись, тощий музыкант с лицом кофейного цвета начал постукивать кончиками пальцев по табла, другой — проводить смычком по саранги, а руководитель группы — разливал чарующую мелодию флейты шехнаи. Зазвенели струны ситары.

Рака сидел рядом с Зитой, которая, прижавшись к нему, внимательно смотрела на музыкантов. Чино был полностью поглощен происходящим. Рака прижал его к себе. Сердечко мальчика учащенно стучало.

Руководитель сделал знак рукой — и из-за занавеса бесшумно появилась стройная девушка. Глаза Гиты увлажнились. Рави, как никто понимающий ее состояние, крепко сжал руку жены.

Девушка раскрыла пестрый веер из павлиньих перьев. Ее блестящие иссиня-черные волосы были заплетены в косы, скрепленные несколькими рядами жемчужных нитей, в прическе сверкали серебряные булавки и заколки.

На лице Индиры проступил румянец.

Бадринатх, нечаянно кашлянув, извинился кивком головы.

Легкая, словно паутинка, вуаль ниспадала с головы на белую ткань, которая скорее подчеркивала, чем скрывала золотистую наготу танцовщицы.

— Начинается танец тхумри, — шепотом объясняла Гита супругу. — Тхумри — дословно «семенить ногами», — добавила она ему на ухо.

лилась песня танцовщицы под монотонные удары небольшого барабана и мелодичные звуки ситары. После первых строк песни она стала выражать в танце любовное страдание. Затем, исполнив тот же куплет еще раз, она при помощи уже новых танцевальных движений «рассказала» о своей страсти еще более выразительно.

Свои чувства девушка передавала сначала мимикой лица, главным образом, выражением и движениями глаз. Она то стыдливо склоняла голову, то из-под полуприкрытых ресниц бросала взгляды на своего руководителя и зрителей.

— Обрати внимание на игру глазами, Рави, — сказала Гита. — Из персидской поэзии ты, наверное, знаешь, что такой кокетливый взгляд называется гамза.

— Да! Этот единственный выразительный мусульманский элемент в нашем танце пришел к нам из Ирана, — ответил Рави ей на ухо.

— С тобой неинтересно. Ты все знаешь! — притворялась Гита.

Далее танцовщица изображала сюжеты из легенд о Боге Кришне и его возлюбленной — пастушке Радхе.

Ритм танца все убыстрялся. Гибкие руки девушки, украшенные браслетами и колокольчиками, стремительно взлетали, словно языки пламени, и неожиданно бессильно опускались. Бедра сладострастно колебались в быстром ритме барабана, а тяжелые груди под легкой материей плавно подергивались в такт. В момент апогея музыка прекратилась, чтобы обрушиться с новой силой, как град… Танец завершился.

Веселая и восторженная публика и все артисты лакомились сладостями, фруктами, соками…

— Танцовщица должна быть одета, — начал бархатным баритоном руководитель труппы, — в прекрасное шелковое сари нежных тонов или же в широкую свободную юбку, прилегающий корсет и вуаль с блестящими зеркальцами. Ведь тхумри — это вид катхака, танца эпического, корни которого глубоко уходят в древние индуистские традиции.

За чаем все стали говорить об искусстве танца, о пении, музыке, поэзии. И как это принято вообще на Востоке, а в Индии особенно, эти беседы велись несколько часов.

И на этот раз читали стихи, пели песни, снова танцевали.

«Чье сердце не трогают ни прекрасные изречения, ни пение, ни игры юных жен, тот либо аскет, либо скотина», — говорит древняя индийская мудрость.

К ужину была подана свежая жареная форель.

Пепло и Чино сияли.

Молодожены, уединившись от всех, сидели на террасе второго этажа.

— Гита, ты у нас молодец! Каков сюрприз! Ты так меня оживила, что я никак не приду в себя! — восторженно сказал Рака.

— Спасибо тебе, любовь моя! — обнял Рави свою Гиту.

Гита сияла от счастья. Взволнованная Зита с нежностью смотрела на Раку.

— Спасибо, сестра! Я так тебя люблю! Нас теперь двое, нет, нас — четверо, и мы будем вместе вечно… — закончила Зита.

Легкий ветерок ласкал лица молодых, а вдали мерцали своими вечными вершинами горы.

Рано утром Бадринатх бодрой походкой вышагивал по террасе нижнего этажа. К нему подошел Чаудхури с дымящейся сигарой в руке. Достав тяжелый золоченый портсигар, он предложил сигару Бадринатху. Тот с удовольствием взял. Выпустив струю ароматного дыма, он произнес:

— Вот-вот подует муссон. Я думаю, нам пора возвращаться в Бомбей.

— Вы рассуждаете вполне разумно, господин Бадринатх. Я скажу об этом молодым. Тем более, что артисты уже собрались. Будет лучше уехать всем вместе.

Они вышли в сад и сели на полюбившуюся им за эти дни скамью.

Через несколько минут к ним подбежали Зита и Гита.

— Доброе утро, господин Чаудхури! Доброе утро, дядя! — прощебетали сестры.

— Доброе утро! — и седовласые мужи встали при виде цветущей молодости, встали перед своим будущим.

— Дорогие племянницы! — начал Бадринатх. — У меня появилась мысль — уехать сегодня в Бомбей вместе с артистами. Они уже собрались.

— Я тоже поддерживаю предложение вашего дяди: приближается время дождей. Не следует рисковать, дети мои! — убедительно сказал Чаудхури.

— Мы не против, дядя! — ответили племянницы. — Собраться недолго. Через полчаса мы будем готовы.

Минут через сорок хозяева и гости расселись по машинам, которые, шурша гравием дорожек, выехали на магистральную дорогу.

На горизонте, из-за гор, появилось белое, с лиловым оттенком, большое облако. В открытые окна пахнуло свежестью.

— Вот он, муссон! — задумчиво сказал Рака, поглядев на беззаботную Зиту.

— Да, его дыхание приближается, — откликнулся Рави в тон ему. — Грядет обновление жизни.

Через час они уже были в Бомбее.

Проезжая мимо «известного» моста, машины пересекли небольшую улицу. Сердце Гиты замерло, и она с тревогой посмотрела на Зиту.

— Прошу вас, — обратился Рака к водителю, — поверните направо.

— Спасибо, Рака! — прошептала Зита.