— Са-а-нь-ка! — закричал Сережа так громко, что бабушка выронила из рук мокрое белье.

— Ишь ты, какой стал! — сказал Санька, осматривая обстриженную под первый номер голову Сережи, серую мешковатую рубаху и сапоги с торчащими ушками.

Сережа опустил голову и тоже оглядел свои штаны, рубаху и сапоги.

— Какой — такой?.. Какой был, такой и остался. Пойдем на речку купаться?..

— Куда? К собору?

— Да нет! Давай на тот конец реки пойдем, — сказал Сережа.

— Этакую даль! — протянул Санька, вытирая грязные руки о штаны.

— Зато там песок хороший, Сань, да и острог посмотрим.

Они побежали по Полстоваловской улице и только в самом конце ее, возле дома ссыльных, остановились. На крыльце сидела с книгой в руках женщина с короткими волосами, в мужской рубашке, подпоясанной шнурком, а возле нее стоял какой-то мужчина с длинными волосами, немного покороче, чем у попа. Он что-то рассказывал стриженой женщине, и оба они громко смеялись.

— Гляди, крамольники! — толкнул Саня товарища.

Сережа хотел остановиться и посмотреть на них, но тут с Воскресенской улицы донесся топот ног и громкая песня со свистом.

— Солдаты!.. Бежим!.. — крикнул Саня.

Они выбежали на Воскресенскую улицу и увидели, как, поднимая тучи пыли, с ученья возвращаются солдаты в парусиновых рубашках с красными погонами на плечах. Все они были в плоских, как блин, бескозырках с большими белыми кокардами. Казалось, что все солдаты похожи друг на друга, как близнецы. Все загорелые, потные и белозубые. Они громко пели. Иногда в середине песни они так пронзительно свистели, что у прохожих звенело в ушах.

спрашивали солдаты и сами же себе отвечали:

Мальчики проводили солдат до собора и побежали на речку. Купались в Уржумке часа три, пока не надоело. Плавали, ныряли, фыркали до тех пор, пока женщина, полоскавшая белье с плота, не обругала их чертенятами и не пообещала пожаловаться на них бабушке.

Прямо с Уржумки Сережа и Саня побежали за город, в Солдатский лес, который начинался сразу же за Казанской улицей.

В лесу Сережа снял с себя рубашку, и они начали собирать в нее шишки. Из шишек и сухих сосновых веток развели большой костер. Над костром вился сизый пахучий дым, а внизу под ветками громко трещало.

— А теперь давай прыгать, — сказал Сережа и, разбежавшись, перепрыгнул через костер.

Санька тоже прыгнул через огонь, да так, что на нем чуть не загорелись штаны.

— Мне прыгать трудновато, у меня ноги длинные, мешают, — пробормотал он, оправдываясь.

— Прыгай еще, — предложил Сережа.

— Не хочется.

Домой они вернулись к обеду. Бабушка в этот день нажарила ржаных лепешек, которые пекла обычно только по большим праздникам.

В сумерках мальчики играли на улице под окнами в разные игры, и Сережа даже забыл, что придется возвращаться в приют.

Но вот наступил вечер. На улице совсем стемнело и стало прохладно. Бабушка раскрыла окно и ласково сказала:

— Сереженька, а нам пора в приют итти.

Опять в приют! В приют, где дерутся мальчишки и фискалят друг на друга, где ставят на колени, где кусаются клопы…

Ему захотелось зареветь, но он удержался от слез, потому что у ворот стояли мальчишки.

Сережа съежился, засопел носом и боком пошел с улицы во двор, загребая по дороге пыль своими тяжелыми сапогами.

В одно осеннее утро, когда приютские кончили завтракать, Юлия Константиновна вошла в столовую и сказала:

— Ну, дети! Завтра вы пойдете учиться в школу.

— В школу! — зашумели и загалдели ребята. Один из мальчиков схватил ложку и стал стучать ею по столу. Всем надоела приютская жизнь, а в школе будет что-то новое.

В это утро ребята молились кое-как. Дежурный молитву читал так быстро, что даже стал заикаться.

После молитвы приютские собрались в кучу. Разговор у всех был один и тот же — о школе.

Те, кто уже в прошлом году ходил в школу, рассказывали другим про занятия, про переменки и про учителя Сократа Ивановича, который всегда чихал и называл школьников «зябликами». А те ребята, которые должны были пойти в школу в первый раз, расспрашивали, дают ли приютским на руки тетрадки и удается ли им иной раз после школы хоть немного побегать по улице.

— А новеньких в школу поведут? — спрашивал Сережа то у одного, то у другого из приютских.

— Сам пойдешь! Школа-то рядом, только дорогу перебежать, — засмеялся Васька Новогодов.

— А учитель не дерется? — спросила черненькая косая девочка с испуганным лицом.

— Меня не тронет, а ты — косой заяц, тебя станет лупить! — крикнул Васька.

— А может, тебя самого из школы прогонят!

— Что? Что? Меня прогонят из школы? Как бы не так! — закричал Васька и щелкнул кого-то из ребят по лбу.

— Юлия Константиновна, Юлия Константиновна! Васька опять дерется! закричали ребята.

Васька успел дать несколько тумаков двум маленьким девочкам и ударил по голове мальчика с завязанной щекой.

На шум в комнату торопливо вошла Юлия Константиновна.

— Опять?! — сказала она строго и показала пальцем на дверь, которая вела в столовую.

— Ладно уж, — крякнул Васька и, засунув руки в карманы, пошел становиться на колени.

Начальница, не торопясь, пошла за ним.

— Юлия Константиновна! — бросился Сережа вдогонку. — А вы не знаете, меня в школу возьмут?..

— Как же, обязательно возьмут, — сказала Юлия Константиновна не оборачиваясь.

Сережа от радости скатился кубарем с лестницы, выбежал на двор и чуть не сбил с ног рыжего Пашку, который тащил из кухни помойное ведро.

— Пашка! Завтра в школу пойду!

— Подумаешь, невидаль! — заворчал Пашка. — Несется глаза вылупя, а тут человек помои тащит.

В глубине двора, возле сарая пять маленьких приютских девочек, держась за руки, топтались в хороводе и пели унылыми голосами любимую песню Юлии Константиновны:

Сережа с разгона так и врезался в хоровод.

Девочки завизжали и бросились врассыпную.

Сережа с минуту постоял в раздумье и повернул к воротам.

А что если сейчас побежать домой и рассказать всё Саньке? Дом близко, рукой подать. Можно успеть до обеда вернуться обратно. Никто ничего не заметит. Сережа распахнул калитку, выскочил за ворота — и налетел прямо на дворника Палладия.

— Ты это куда же, земляк, собрался? А? — удивился Палладий, поворачивая к Сереже рыжую бороду.

Сережа ничего не ответил дворнику и, поглядев на него исподлобья, молча вернулся во двор. Придется, видно, ждать до воскресенья. Раньше никак не убежишь!

Ночью ребята шевелились и ворочались больше, чем всегда. Сережа просыпался раза три — он всё боялся, что проспит и приютские без него уйдут в школу.

Последний раз, когда он проснулся, никак нельзя было разобрать — вечер это или уже утро. За окошком было темно, и внизу на кухне не хлопали дверью. Значит, еще ночь. Сережа высунулся из-под одеяла.

— Ты чего не спишь? — вдруг спросил его с соседней койки рыжий Пашка. Голос у него был хриплый, — видно, он тоже только что проснулся.

— А ты чего? — спросил Сережа и, натянув на голову одеяло, оставил сбоку маленькую щелочку, в которую и стал разглядывать спальню.

Скоро на соседних койках завозились и зашептались приютские.

— Вставать пора! — сказал кто-то из ребят, и все разом принялись одеваться.

Когда Дарья пришла будить детей, они были уже одеты.

— Эку рань поднялись, беспокойные! — проворчала Дарья и вышла из спальни.