Приютские молчали, потому что боялись связываться с городскими. Те были и покрупнее и покрепче, — как-никак дома жили, а не на приютских хлебах. И главным коноводом у городских был краснощекий Лешка, сын приказчика с Воскресенской улицы. Был он одним классом старше Сережи.

Однажды во время большой перемены подставил он Сереже ногу. Сережа растянулся на полу и больно ушиб колено. А приказчиков сын, довольный своей шуткой, убежал в класс.

Прозвенел звонок. Сережа прихрамывая пошел на свое место.

Весь урок сидел он хмурый, глядел в угол и раздумывал: как бы это показать городским, что приютские тоже за себя постоять могут? Неужели же так и сносить от них щелчки, пинки и обидные слова? Да и за что? Ведь он не сам пошел в приют — его бабушка туда отдала.

Урок окончился, учитель вышел из класса. Сережа, насупившись, продолжал сидеть на парте.

— Пошли, Костриков, домой, — сказал ему Пашка.

Сережа встал и начал укладывать в полотняную сумку пенал и книжки.

В маленькой темной раздевалке осталось к этому времени всего только четыре пальто. Уже все ученики разошлись по домам.

Сережа оделся и вышел с товарищами на двор. Он шел, всё еще прихрамывая.

— Больно?

— А то нет! — сердито буркнул Сережа.

На школьном дворе было пусто.

— Ну, сегодня нас не тронут. Все домой ушли! — обрадовался Пашка.

Но только он это сказал, как из ворот соседнего дома с криком вылетели городские. Впереди бежал Лешка в большой беличьей шапке, надетой набекрень.

— Бей приютских! — закричал он.

Пашка и еще двое приютских пустились наутек. Сережа остался один посредине улицы. Лешка подскочил к нему и сбил с него шапку.

— Дай ему еще, дай! Мало! — закричали городские, подбрасывая Сережину шапку ногами.

Сережа и не думал ее отнимать у них. Он стоял на месте, наклонив большую, коротко остриженную голову, и тяжело дышал. Лешка развернулся и хватил его кулаком в грудь. Сережа шагнул назад, потом вперед. Коленки у него подогнулись.

— Прощения просит! — заорали городские.

Но в эту самую минуту Сережа с размаху ударил Лешку головой в живот. Тот раскинул руки и упал навзничь. Сережа, не давая ему опомниться, навалился на него всем телом. Лешка дергался, пробовал вырваться, но Сережа держал его крепко.

— Пусти! — завопил Лешка на всю улицу и стал пинаться ногами.

— А будешь драться?

— Пусти!

— А будешь?..

— Пу-у-у-сти! Слышишь — пу-сти!..

Лешка вертел головой, ища глазами товарищей. Но они стояли у забора и даже не собирались итти ему на выручку.

— Говори, будешь? Будешь? — спрашивал Сережа, сопя и пыхтя.

— Не буду, — наконец ответил Лешка, но так тихо, чтобы приятели его не слышали.

— Смотри у меня, — сказал Сергей и поднялся с земли.

Он не торопясь отряхнул снег с пальто и валенок и оглянулся по сторонам. С другого конца улицы бежали приютские. Они всё видели из-за угла. Лица у них сияли, как новые гривенники. Пашка поднял с земли Сережину шапку, ударил ею о колено и подал Сереже. А в это время Лешка у забора ругался со своей командой.

— Чего же вы смотрели, когда он на меня накинулся? — говорил Лешка сквозь зубы и сжимал кулаки.

— Один на одного всегда дерется, — оправдывались его приятели.

Весь вечер в приюте только и было разговоров, что о Сереже.

— А Костриков ему как даст!.. Как даст!.. — захлебываясь рассказывал Пашка.

— Теперь мы городским покажем! — засмеялся один из приютских.

Первый раз за всё время городским не удалось поколотить приютского.

Сереже исполнилось одиннадцать лет, когда он окончил приходскую школу. Тех, кто учился хорошо в школе, отдавали учиться дальше, в Уржумское городское училище, которое ребята называли по первым буквам: УГУ.

Но попасть в УГУ было дело трудное. Это не то, что из класса в класс перейти — здесь отбирают самых лучших учеников.

— Кострикову что? Его сразу же примут в УГУ! — завидовали одноклассники Сереже.

— Еще бы не приняли, когда у него всё пятерки да четверки.

И верно, Сережа был первый, кого назвал Сократ Иванович, когда объявлял о переводе школьников в УГУ.

Училище помещалось на Полстоваловской улице, в белом двухэтажном доме с парадным крыльцом под железным зеленым навесом. Рядом с деревянными сутулыми домиками дом казался нарядным и большим.

Через парадную дверь ходили только учителя, а ученики, чтобы не запачкать сапогами каменной лестницы, бегали с черного хода, мимо кухни директора.

Здесь всегда пахло вкусными жирными щами и жареным мясом. А в дни стирки густой белый пар клубился и плавал по кухне, словно туман над болотом.

Во дворе школы был разбит маленький садик, где росли две сутулые елки да несколько тополей, обглоданных козами.

В глубине двора возвышались столбы с перекладиной, похожие на виселицу, и «гиганты» — гигантские шаги, на которых запрещалось бегать, такие они были гнилые и старые.

Ученики Уржумского городского училища задирали носы перед ребятами из приходского. Их училище помещалось в большом каменном доме.

Учились в нем одни только мальчики, не то что в приходском, где и девчонки и мальчишки сидели вместе. А главное — ученики Уржумского городского училища носили форму: серые брюки и курточки такого же серого, мышиного цвета, подпоясанные кожаным ремнем с медной пряжкой, на которой стояли три буквы: У.Г.У.

Пряжку ученики начищали мелом до ослепительного блеска и любили ходить нараспашку, чтобы лишний раз щегольнуть перед приходскими своей формой. Правда, у многих из них форменные курточки и штаны были сшиты из такого грубого сукна, что ворсинки торчали из него, точно щетина. Но всё-таки это была форма.

Санька Самарцев щеголял в ней уже целых два года. А теперь и Сережин черед пришел. Будут они ходить по улице одинаковые, и никто не догадается, кто из них приютский, а кто нет.

Хоть они и в разных классах, но всё же можно встречаться на переменках, а после уроков возвращаться вместе из школы. Да еще домой можно будет иной раз забежать, благо бабушкин дом здесь же на Полстоваловской.

Но всё вышло по-иному. Как-то в воскресенье Саня встретил Сережу, чем-то озабоченный.

— А у меня новость, — заявил он с важностью, — в УГУ я больше учиться не буду, а осенью поеду в Вятку, в реальное училище.

И он сказал Сереже, что ему больше не придется гулять с ним по воскресеньям, потому что он должен всё лето заниматься, чтобы подготовиться в реальное. Если он выдержит экзамен, то будет называться «реалист» и станет носить форму не хуже, чем у студентов.

— А в реальном трудно учиться? — спросил Сережа.

— Еще бы не трудно! Одна геометрия чего стоит…

— А если уроки хорошо учить?

— Не знаю, — помотал головой Саня и, оглядевшись по сторонам, добавил таинственным шопотом: — Завтра я к крамольникам пойду.

— Зачем?

— Они меня будут в реальное готовить. Они ведь ученые — студенты. За меня хлопотала библиотекарша — она их знакомая, а мать ей белье стирает.

— А меня возьмешь к ним? — спросил Сережа.

— Как-нибудь возьму, — пообещал Саня.

— Ты когда к ним пойдешь, так погляди хорошенько, как у них там всё, попросил Сережа.

— Ладно, — согласился Санька и стал считать по пальцам все предметы, по которым ему придется готовиться.

Санька загнул пять пальцев на одной руке и два на другой.

— Закон, русский, арифметика, естествоведение, география и рисование, да еще устный русский и письменный русский… Пропадешь!

— А сколько в УГУ уроков? — спросил Сережа.

— Тоже хватит, — сказал Санька и начал рассказывать про УГУ такие страсти, что Сережа не знал, верить или нет. По словам Сани, директор, Алексей Михайлович Костров, был злой, как лютый зверь: чуть что — он щипал ребят, бил их линейкой и таскал за волосы.

— А тебя драл? — спросил Сережа.

— Драл. Один раз за волосы, два раза линейкой.