— Занавес, занавес! — зашипела Юлия Константиновна.

Сергей, топая сапогами, пробежал через сцену и задернул занавес.

— Ну, зачем ты, дурень, шапку снял? Всю пьесу испортил, — отчитывала Юлия Константиновна за кулисами Пашку.

— Вспотел больно, — оправдывался «лесник».

После спектакля дамы-попечительницы подошли к столпившимся приютским.

— Как тебя зовут, мальчик? — спросила Сергея сухопарая дама в атласном платье.

— Сергей.

Дама погладила Сергея по голове.

— Ах, какие у тебя жесткие волосы, — сказала дама. — Ты, наверно, злой?

— Злой, — хмуро ответил Сергей и повернулся к окошку.

— Боже мой, какой дикарь! — вздохнула дама и покачала головой.

В ночь после спектакля многие из приютских долго не могли заснуть. Все вспоминали Катю Столярову с подушками на животе и лесника Пашку. Сам Пашка ворочался с боку на бок, натягивая на голову одеяло. Сергей, который спал рядом, услышал, что Пашка что-то бормочет. Он прислушался.

— Да ну их совсем с их спектаклем, — бормотал Пашка.

— А у тебя, Паша, хорошо получилось, — сказал Сергей. — Вот только зачем ты шапку…

Но Пашка не дал ему договорить и лягнул его ногой.

Перед самым концом учебного года поп вдруг вздумал определить Сергея в церковный хор.

Во время большой перемены он подошел к Сергею, который сидел на подоконнике и читал какую-то книгу.

— Ты только светские песни поешь или и церковные напевы знаешь? спросил поп.

Сергей не знал, что ему ответить.

— Голос у тебя нужный — тенор. Я вчера слышал, как ты на берегу вечером песни пел. Чистый голос… С завтрашнего дня станешь в церковном хоре петь.

И Сереже пришлось петь в церковном хоре, в острожной церкви.

Пело там двадцать человек. Девять приютских да одиннадцать городских. Пели по субботам за всенощной и утром в воскресенье — обедню. Петь на клиросе было стоящее дело. Во-первых, певчие получали по тридцати копеек в месяц; во-вторых, после службы можно было набрать целую кучу свечных огарков и накатать из них твердых восковых шариков, которыми очень удобно перебрасываться, и еще воском хорошо было заливать бабки, когда под рукой не было олова. Одно только было плохо — за каждую ошибку регент бил камертоном по голове.

Сергей любил разглядывать во время службы прихожан. Он давно уже заметил, что люди побогаче и понаряднее стояли в церкви впереди. За ними шли люди попроще, а нищие в лохмотьях теснились в дверях, в уголках, а то и на паперти. С правой и с левой стороны около амвона красовались два глубокие кресла, обитые зеленым плюшем, и перед креслами на полу были разостланы пестрые коврики.

Сергей видел, как в воскресенье за обедней и за всенощной эти места неизменно занимали одни и те же люди: два уржумских купца с женами и детьми. Когда поп выносил крест, купцы всегда прикладывались первыми, а за ними выстраивались гуськом остальные прихожане.

«Почему это так? — раздумывал Сергей. — Нарочно так делают или нечаянно получается?»

Как-то раз утром, перед началом обедни на купеческий коврик встал подслеповатый старик, — видимо, николаевский солдат, — в военной фуражке с полинявшим верхом и с сучковатой палкой в руке. К нему сейчас же подошел церковный староста и что-то сказал. Старик заторопился и сошел с ковра.

Сергей, который всё это видел, при случае спросил у церковного старосты Чемекова, в чем тут дело.

— У каждого в жизни свое место имеется, малец! Мертвые, и те на кладбище по порядку положены. Кто поважнее да побогаче — к церкви поближе, а бедные могут и подальше лежать, у изгороди. Ну, а здесь, как-никак, живые люди, понимать надо! — ответил церковный староста.

Из этого ответа Сергей так ничего и не понял и решил спросить об этом как-нибудь на уроке закона божия у батюшки. Ведь он сам говорил ученикам, что церковь — дом господень и что перед царем небесным все люди равны!

Равны, равны, а одни, небось, в креслах сидят, а другие на паперти топчутся!..

Сергей непременно спросил бы об этом у батюшки, да раздумал после того, как поп поставил на колени одного парня за любопытство. Парень этот задал на уроке вопрос: «Какой царь главнее — земной или небесный?»

Но Сережа не успокоился. Он решил спросить о том же бабушку Маланью. Она в церковь ходит и, наверное, все церковные порядки знает.

Но, видно, Сережа выбрал не подходящее время для расспросов: бабушка мыла пол и поэтому ответила сердито и почти так же непонятно, как и церковный староста:

— Бедным в жизни нужда да маята, а богатым почет да красота… Ты старайся, Сережа, учись! Может, тоже в люди выйдешь!..

В тот год, когда Сережа кончил УГУ, избили полицейского надзирателя, по прозвищу Дергач.

Его нашли на земле, полумертвого от страха, в Солдатском лесу, в двух верстах от Уржума, неподалеку от проселочной дороги.

Избит он был здорово, — видно, кто-то не пожалел кулаков для надзирателя.

С утра до поздней ночи уржумцы передавали друг другу последнюю новость:

— Слышали, Дергача поколотили!

Купцы с Воскресенской улицы только руками разводили.

— Да что же это за история?.. Самого надзирателя!.. Это не к добру. Чего же дальше ждать, ежели такое началось?

На Полстоваловской в маленьком пятиоконном домике Костриковых тоже обсуждался этот случай.

Кривой старичок, ночной караульщик Владимир Иванович, угощал бабку Маланью крепким нюхательным табаком и рассуждал:

— Вот какие дела! На базаре говорят, что это всё политики действуют. Это они с Дергачом рассчитались. Больно лют он до ихнего брата!

— Нет, не политики, — качала головой бабка. — Политики кулаками драться не станут! Это его воры да зимогоры так разукрасили!

— За чем пойдешь, то и найдешь, — поддакивала Устинья Степановна Самарцева. — Зловредный человек этот Дергач. Свечку пусть своему угоднику поставит, что его до смерти не забили. Дождется еще василиск кровожадный!

Сережа слушал эти разговоры, но молчал. Он думал: «Не всё ли равно, кто избил, — политики или зимогоры? Раз он полицейская селедка, так ему и надо!»

Хоть никто в городе открыто полицейских не ругал, разве только пьяные у казёнки, но ребята сами знали им цену.

Летом школьники частенько увязывались следом за партией арестантов, которых полицейские гоняли за город на починку моста и проселочной дороги.

От ребят ничто не укроется. Они не раз слышали, как осипший полицейский надзиратель орал на острожных, обзывая их каторжниками, аспидами и душегубами. От уржумского острога до Солдатского леса всю дорогу не смолкала брань. А когда, наконец, острожники приходили на место работы, Дергач по-хозяйски расхаживал между ними и подбадривал их криком:

— Шевелитесь, черти!.. Заснули, аспиды!..

В ответ молодые арестанты огрызались, а люди постарше только хмурились и поглубже врезались лопатами в землю.

Как-то раз один старик-острожник не то от жары, не то от усталости присел на край канавы и задремал. Заступ его валялся тут же рядом. Ни слова не говоря, Дергач поднял заступ и ударил старика по голове. Да как ударил! Старик только охнул и схватился руками за окровавленный затылок. И тут, видно, кончилось у острожных терпение. Они бросились на Дергача со всех сторон с заступами, кирками и ломами.

Не сдобровать бы Дергачу, если бы не конвоиры с винтовками.

А то еще был такой случай. В острожной церкви учительница из села Антонкова во время всенощной подошла близко к деревянной решетке. По приказу тюремного начальства, здесь выстаивали службу арестанты — и уголовные и политические, все вместе.

Не успела учительница оглянуться, как за ее спиной, словно из-под земли, вырос Дергач.

— Пошла прочь! — гаркнул он чуть не на всю церковь.

Прихожане и арестанты оглянулись, а церковный староста перестал считать свечи у свечного ящика и даже перекрестился.