На крылечке своей бакалейной лавки сидела Людмила Васильевна и вязала длинный белый шерстяной чулок. Такие чулки она вязала уже лет пять подряд, и неизвестно было, кто же будет носить такие большие, длинные, толстые чулки.

На этот раз Саня оказался дома.

За последний год он еще больше вытянулся и был выше Сергея чуть ли не на две головы. Он кончил реальное, но ходил всё еще в форме — донашивал ее.

— Ну, как, Серьга, понравилась тебе Казань? — сразу же спросил Саня.

— Отчего же не понравиться? Город большой, красивый. Одних учебных заведений, пожалуй, штук около ста будет, — сказал Сергей.

Саня недоверчиво покачал головой. Он вспомнил, что когда-то, приехав из Вятки, сам плел всякие небылицы.

Должно быть, и Сергей тоже малость прихвастнул.

— Ну, а как в Казанском промышленном — трудновато учиться?

— Как тебе сказать… Не то чтобы трудно, но работы хватает. Двенадцать предметов.

Оба помолчали.

— А ты еще не бреешься? — сказал Саня, поглядев на темный пушок, который появился у Сергея на верхней губе.

— Нет, думаю усы и бороду отращивать, — ответил Сергей и засмеялся.

Так разговор и не клеился. Наконец Сергей вскочил с места и сказал:

— Знаешь что — побежим-ка мы с тобой купаться… по старой памяти!

И друзья детства отправились на Уржумку.

Дорогой Саня нет-нет да и оглядывал искоса Сергея, точно никак не мог его узнать.

«И верно, Сергей какой-то странный и непонятный стал, не то задумчивый, не то строгий. А может, эту серьезность он только для виду на себя напускает», — раздумывал Саня, вышагивая рядом с товарищем.

— Слушай, а я совсем позабыл тебя спросить — немецкий язык у вас изучают? — сказал Саня.

Сергей мотнул головой.

— Какое там! Начальство считает, что «масленщикам» немецкий знать ни к чему…

«Нет, не хвастает, — подумал Саня. — Уж что за хвастовство, если масленщиком себя называет!»

На обратном пути после купанья, уже подходя к дому, Сергей взял Саню под руку и спросил негромко:

— А ты на Полстоваловскую к ссыльным не собираешься?

— Нет, не думал, — удивился Саня. — А тебе зачем?

— Хочу познакомиться. Не заглянуть ли нам завтра вечерком?

— Что ж, заглянуть можно. У меня ведь там, как-никак, учитель старый живет — Дмитрий Спиридонович Мавромати, — ответил Саня.

Все в городе от мала до велика знали старый одноэтажный домик под горой, в конце Полстоваловской улицы.

В этом домике, принадлежавшем вдове чиновника, старушке Анне Павловне, в трех комнатушках жили политические ссыльные, или, как их называли в городе, «крамольники». Было их девять человек, жили они дружной коммуной.

Старшим в этой молодой коммуне был рабочий ростовских мастерских Зоткин, человек лет тридцати, высокий, сутулый, с длинными, обвисшими усами. Он любил пошутить и прозвал домик под горой «Ноевым ковчегом».

Всю эту молодежь — студентов, рабочих — выслало сюда царское правительство: кого за принадлежность к рабочим подпольным организациям, кого за участие в стачечном комитете или в демонстрации. Пригнали их в Уржум с разных концов России. Были тут два поляка, два латыша, один украинец, один грек и трое русских.

И все они пришли по этапу.

В любую погоду, в зной или проливной дождь, шагали они по трактам и проселочным дорогам, прежде чем увидели зеленый холмистый городок Уржум над рекой Уржумкой.

Это была первая для них длительная остановка после тяжелого, многодневного пути с ночевками на этапных дворах. От рассвета до вечерней темноты шли они со своей партией по дороге. А конвойные ехали по сторонам на лошадях и поторапливали отстающих.

Не всегда ссыльные добирались до места ссылки прямым путем. Дмитрий Спиридонович Мавромати из города Ейска до Уржума путешествовал два с половиной месяца, а обычным путем на это нужно потратить всего пять дней.

Мавромати везли длинной кружной дорогой — из Ейска в Ростов, из Ростова в Самару, из Самары в Казань, из Казани в Уфу, из Уфы в Челябинск, из Челябинска в Екатеринбург, из Екатеринбурга в Вятку, из Вятки в Нолинск, а уже оттуда в Уржум. В каждом городе политическим приходилось ждать попутчиков-ссыльных, которых направляли по одному с ними маршруту.

Иной раз они задерживались по неделе, а то и больше, в пересыльной тюрьме. Тюрьмы эти потому и назывались пересыльными, что через них «пересылались» арестанты.

В Уржум пригоняли еще не так много ссыльных. В Вятке их было больше, в Вологде, Архангельске и в Мезени еще больше. А уж про Сибирь и говорить нечего.

Там для ссыльных было много места.

Первым делом, как только «высланные под гласный надзор полиции» добирались до места назначения, они должны были явиться к исправнику. Он принимал их под расписку, словно вещи, и сразу же объявлял им все правила, которым они должны были подчиняться.

Правила были такие: два раза в месяц приходить к исправнику на проверку, никуда не отлучаться за черту города дальше чем за пять верст, а главное — не заниматься политикой и не заводить связи с местным населением.

Служить и заниматься преподаванием ссыльным строго запрещалось.

Политическим оставалось одно: итти в землекопы, каменщики или плотники. А в иных местах глухой Сибири политическим ссыльным подчас приходилось просто итти в батраки, чтобы только не умереть от голода.

Политические измышляли всяческие способы, чтобы хоть что-нибудь заработать. Братья Спруде в Уржуме стали заниматься огородничеством. Это были первые огородники, которые вырастили здесь парниковые огурцы и помидоры. Вся коммуна питалась овощами из своего огорода да еще продавала их на сторону.

Рабочий Зоткин ходил на Уржумку ловить рыбу, и это тоже было подспорьем. Мавромати давал уроки, готовил ребят в реальное училище и гимназию. По закону это не полагалось, но в городе образованных людей было не так-то много, и полицейские власти смотрели на это сквозь пальцы.

Политические жили одной большой крепкой семьей — даже в ссылке они не теряли связи с товарищами, которые оставались на воле. Эту связь поддерживали перепиской. Письма передавали через надежного человека, чтобы миновать полицейский контроль.

В каждом городе и даже в деревне находились люди — рабочие, учителя, студенты, — которые, не боясь попасть под гласный или негласный надзор полиции, помогали ссыльным чем и как могли.

Через поля, леса и болота переносили они письма, брошюрки и нелегальные газеты, спрятанные в сапоги, под рубашку или зашитые в подкладку пиджака. Политические и в ссылке продолжали свое дело. На дальних окраинах они вели революционную работу. А недовольных царем и жандармами находилось немало повсюду, даже в самых глухих и дальних углах.

Царь и его жандармы просчитались. С каждым годом высылали они из столиц и других городов «неблагонадежных», но от этого в городах число революционеров не уменьшалось, а увеличивалось, да и на окраинах их становилось всё больше и больше. Ссыльные привозили с собой в медвежьи углы свои книги, свои мысли, свои песни.

Сколько раз Сергей, еще совсем маленьким, пробегал мимо старого домика на Полстоваловской, стараясь каждый раз заглянуть в окошко и подсмотреть, как живут эти странные, не похожие на уржумцев люди!

А теперь он поднимается к ним на крыльцо, как гость.

Из открытого окна было слышно, как кто-то играл на скрипке.

Сергей и Саня постучались.

— Открыто, — послышался чей-то голос. — Входите!

Они толкнули дверь, прошли через маленькие сени и очутились в комнате, где за столом, покрытым суровой скатертью, у самовара сидело трое человек. Четвертый стоял, повернувшись лицом к окну, и, слегка раскачиваясь, играл на скрипке.

— Это и есть Мавромати, — шепнул Саня, кивнув головой на скрипача, и тотчас же громко сказал: — Добрый вечер, Дмитрий Спиридонович! Я к вам с товарищем зашел.