"Бог да сотворить тебе, как Ефрему и Манассии", - громко и равнодушно говорил Ездра, обращаясь к незнакомым мальчикам, которых родители привели в дом Уззииля.

"Бог да уподобит тебя Рахили и Лии, что воздвигли вдвоем дом Иакова!" - благославлял Ездра иудейских девочек, подрастающих в престольных Сузах, которые во все глаза глядели на великого человека, которого за вечер поприветствовала немалая череда людей.

Наконец, когда стемнело, для праздничной трапезы были отсавлены лишь самые близкие, кого Уззииль называл "своей большой семьей", среди которых был и Мардохей Иудеянин.

Несмотря на поздний час, рыба, хлеб и овощи были теплыми - Уззииль доставал из особого ящика, где еда хранилась со вчерашнего вечра, потому что по праздникам и субботам иудеям запрещалось заниматься всякими делами, в том числе и стряпней. И теперь хозяину хотелось подчеркнуть перед Ездрой, что он и здесь, в далеких Сузах, старательно соблюдает обычаи отцов.

Во время трапезы Ездра снова пожелал говорить - после встречи с царем он словно совсем забыл про усталость и говорил о скором переходе, а также о доброте персидского царя. Некоторые иудеи в Сузах тоже как будто бы собрались влиться в караван Ездры, но ещё больше было сомневающихся, и теперь предводитель каравана решил вопользоваться гостеприимством Уззииля, чтобы склонить их на свою сторону.

В глубине души Ездра был обижен на того же Уззииля за то, что тот среди первых отговорился от похода своим слабым здоровьем, и таких людей, которых удерживал на месте покой и достаток, в Сузах оказалось гораздо больше, чем в других городах.

Мардохей пока ещё тоже не решил для себя - отправляться ему с семьей вместе с караваном Ездры в Иерусалим или остаться в Сузах. В первый момент ему показалась, что новый великий переход, о котором когда-то чуть ли не бредил дядя Абихаил, случился как будто бы нарочно для него, чтобы сказка о дороге стала реальностью.

Но потом пришли совсем другие мысли - рано, ещё не сейчас, придется подожать ещё немного.

"Мой час ещё не настал. Но вдруг он никогда не настанет, как для Абихаила? "- вот о чем думал сегодня Мардохей в комнате Уззииля, раскаленной от жара семисвечников и страстных речей Ездры - он сидел на угловом месте за большим столом печальный, растерянный, охваченный необъяснимыми сомнениями. И даже почти ничего не слышал, о чем говорил вавилонский книжник.

Мардохей не мог пока оставить Сузы. Он должен был оставаться здесь, в городе, даже если все, кто сидит за этим столом, спешно отправятся в путь. Но - почему? Мардохей не мог этого складно объяснить, и от этого на душе у него было тревожно и тоскливо.

И вовсе не из-за Мары и детей, которые поехали в любое место, которое он скажет. И не потому, что Мардохею жалко было покидать свою безбедную службу при дворце. Нет, все как будто не про то.

Но он, Мардохей, вс равно должен быть оставаться здесь, в Сузах, какое-то невыполненное дело удерживало его здесь. И дело это было - Эсфирь.

Теперь в городе только и говорили о том, что Артаксеркс наконец-то выбрал себе новую царицу по имени Эсфирь и для каждого было известно время для свадебного пира. До этого срока Мардохей никак не мог уехать из города, чтобы потом вконец не измучиться от неизвестности.

А вдруг в последнюю минуту Артаксеркс переменит свое решение? Что тогда будет с Эсфирь? А вдруг сразу же после свадьбы её постигнет такая же судьба, как царицу Астинь? Но ведь Мардохей сам за руку привел свою приемную дочь во дворец - вопреки всякому здравому смыслу, поверив своим домыслам и сновидениям, и теперь должен был знать все, от начала до конца. Он не может оставить здесь Эсфирь одну, почти что одну... Если когда-нибудь придет время отправиться в путь, то лучше они сделают это все вместе.

Но вот только придет ли когда-нибудь это время? Или он, Мардохей, просто страшится неизвестности и нарочно придумывает себе всякие отговорки? Ведь если здраво на все поглядеть, теперь Гадасса, то есть, Эсфирь, стала взрослой женщиной и уже познала ложе необрезанного, в ней больше нет прежней святости, о которой твердил когда-то Аминадав. А когда по закону она станет персидской царицей, то быстро забудет свое прошлое, забудет, что сейчас пока помнит. Все проходит...

"А ведь я нередко думаю о ней не как о своей дочери, а как о посторонней, немыслимо красивой женщине, - вдруг подумал Мардохей и испугался таких мыслей. - А она дочь мне, любимая дочь, перед которой я отвечаю перед Господом."

Мардохей прислушался к тому, о чем с пылом говорил за столом Ездра.

"Дочерей ваших не выдавайте за чужеземцев, и дочерей их не берите за сыновей ваших, и не ищите их мира и блага!" - выкрикнул Ездра и Мардохею показалось, что теперь книжник именно к нему обратил свое узкое, восторженное лицо, и многие за столом тоже как будто бы незаметно повернулись в его сторону.

Кровь прилила к щекам Мардохея, и без того пылающим от жары и душевного смятения.

Некоторые из иудеев, кто сидел сейчас за этим столом, знали, что новая царица Эсфирь - приемная дочь Аминадава, а затем и Мардохея, сирота, которую он отвел во дворец к царю и кое-кто сильно осуждал стражника за такой поступок, хотя никто не заговаривал с ним про это вслух, даже Уззииль.

Уззииль же вообще стоял возле постели умирающего Аминадава, когда тот тот говорил Мардохею: "Вот дочь Абихаила и Анны, теперь это твоя дочь, я успел выкормить её, а тебе досталось воспитать её, как подобает, и найти ей хорошего мужа. Знай, что в ребенке этом есть великая святость, которую ты должен сохранить".

Мрдохей встретился глазами сУззиилем, но не выдержал, отвернулся - он боялся даже представить, что думал нем лучший друг Аминадава. Мардохей даже с ним не посоветовался, когда отвел Эсфирь во дворец к иноверцам. Он ни с кем не посоветовался, сделал по своему разумению... Но откуда вдруг взялась такая нетерпимость к иноплеменникам. По преданиям, жена Иосифа Прекрасного была египтянкой, а пророка Моисея, чьи заповеди неустанно повторял Уззииль, была из мадианитянок, Соломон тоже спал со многими чужеземками и при этом не считал, что делает что-то нечистое...

"Неужели мы будем снова и снова нарушать заповеди Твои и вступать в родство с отвратительными народами? Не прогневаешься ли Ты за это даже до истребления нас, так что не будет среди нас уцелевших и никто не найдет спасения? "- продолжал громко взывать Ездра.

И многие, кто сидел за столом, отвечали ему: "Нет, не будет этого, мы не допустим такого". А некоторые даже плакали от раскаяния: Ездра умел говорить так горячо и убедительно, что, наиболее чувствительных, его речи пронимали до слез.

Узииль снова взглянул на Мардохея и, как ему показалось, с осуждением, слегка покачав головой.

Получается, что он, Мардохей, нарушил одну из главных заповедей. А вдругУззииль тоже думает, что он сделал это из-за выгоды для себя? Он же ничего не знает... Не случайно Уззииль даже не расспрашивал Мардохея, собирается ли он пополнить своим семейством караван Ездры, как будто бы заранее знал ответ.

А ответ прост: не достоен! Он, Мардохей Иудеянин, сын Иаира, сын Семея, сын Киса из колена Вениаминова был ещё не достоен того, чтобы припасть вместе с остальными к храму, он даже не должен сидеть и за этим столом...

"Со дней отцов наших все мы в великой вине, и за безакония наши преданы были мы, цари наши, священники наши, в руки царей иноземных, под меч и плен, и на разграбление и на посрамление, как это и ныне" - громко, вздымая руки, провозгластл Ездра, и Мардохей больше не выдержал.

Он вскочил со своего места и, ничегоне объясняя, поспешно направился к выходу, как будто бы вдруг вспомнил о срочном и неотложном деле.

В это же вечер Мардохей сказал жене своей, Маре, что передумал присоединяться к каравану Ездры, и она обрадовалась, потому дети их Вениамин и Хашшув - были все же ещё слишком малы для такого трудного перехода.

- О чем же ещё говорил Ездра? - допытывалась Мара, которая давно вернулась со своими мальчиками из дома Уззииля и поджидала мужа дома.