– Что ты делаешь? – спрашиваю я, расслабляя узел галстука на подходе к трейлеру.

– Изучаю феномен пиромании, – отвечает он.

– Зачем?

– А почему бы и нет?

Он щурится на солнце и немного сдвигает очки влево.

– Я сказал Эндрю, что отказываюсь выступать его адвокатом.

Фиц тут же вскакивает.

– Но почему?

Не сводя глаз с его лабораторной работы по воспламенению, я говорю:

– А почему бы и нет?

– Потому! – взрывается он. – Ты не можешь так поступить с Делией.

– Мне кажется, это неправильно, когда жена смотрит на мужа и думает: «Ах да, этот самый парень засадил моего отца за решетку на десять лет».

– Думаешь, когда она узнает о твоем поступке, ей будет не так больно?

– Я не знаю, Фиц, – многозначительно говорю я. Чья бы корова мычала… – Может, она узнает о твоих планах раньше.

– О каких еще планах? – Делия появляется из трейлера и обводит нас подозрительным взглядом. – Что происходит?

– Я просто пытаюсь убедить твоего жениха не быть таким придурком, – отвечает ей Фиц.

– Не лезь не в свое дело, – хмурюсь я.

– Сам скажешь? – дерзко предлагает он.

– Конечно. Фицу заказали статью о суде над Эндрю.

И я тут же чувствую себя именно придурком.

Потрясенная Делия отступает назад.

– Это правда?

Фиц в ярости, лицо его багровеет.

– Лучше спроси у Эрика, чем он сегодня занимался!

С меня хватит! Я валю Фица на землю, очки его отлетают в пыль. С тех пор как мы последний раз дрались (а было это много лет назад), Фиц стал заметно сильнее. Не ослабляя железной хватки, он тычет меня лицом в гравий. Упершись локтем ему в живот, я кое-как высвобождаю руку… И тут звонит мой мобильный.

Это помогает мне вспомнить, что я уже не глупый подросток, хотя и веду себя соответственно.

– Тэлкотт! – рявкаю я, не узнав номер.

– Это Эмма Вассерштайн. Я просто хотела уведомить вас, что приглашу еще одного свидетеля. Его зовут Рубио Грингейт. Это он продал вашему клиенту два комплекта фальшивых документов в семьдесят седьмом году.

Я ухожу за трейлер, чтобы Делия не слышала нашей беседы.

– Нельзя вытаскивать свидетелей, как тузы из рукава, – с сомнением в голосе замечаю я. – Я опротестую ваше прошение.

– Никаких тузов я ниоткуда не вытаскиваю. У вас есть еще две недели. Завтра утром у вас на столе будет лежать полицейский протокол нашего с ним разговора.

Значит, сторона обвинения представит свидетеля, который подтвердит личность похитителя, а присяжных – уж не знаю почему – всегда убеждают показания свидетелей, какие бы неточности они ни допускали. Я уже открываю рот, чтобы сказать Эмме, что мне плевать, что я снял с себя полномочия, но вместо этого жму кнопку «отбой» и возвращаюсь к Делии.

Она осталась одна – оскорбленная, с занозой в сердце. Не каждый день узнаешь, что человек, которому ты безгранично доверял, врал у тебя за спиной. Для нее же это уже становится привычным делом.

– Я послала Фица к черту, – тихо говорит она, – И согласилась, чтобы он процитировал меня двадцатым кеглем. Надо было раньше догадаться, что он не просто так сюда приехал.

– Ну, если тебя это хоть немного утешит, я думаю, он хотел писать эту статью не больше, чем ты хотела бы ее прочесть.

– Я рассказывала ему кое-что, о чем не говорила даже тебе… Боже мой, Эрик, я взяла его с собой, когда ездила к маме! – Она убирает с лица непослушные пряди. – Каких еще известий мне ожидать?

– В смысле?

– Фиц сказал, что ты должен кое в чем мне признаться. Какие-то проблемы с отцом?

Она смотрит на меня своими удивительными карими глазами, глазами, в которые я смотрел тысячу раз в жизни. В то воскресенье, однажды летом, когда я, пытаясь произвести на нее впечатление, прыгнул в бассейн с вышки. Тем февральским утром, когда мы поехали в горы на каникулы и я сломал ногу, катаясь на лыжах. В ту ночь, когда мы впервые занялись любовью.

У ее ноги, слева, бумажка под очками Фица занимается пламенем.

– Все в порядке, – вру я, решив не говорить, что перестал быть адвокатом ее отца.

Ночью в Аризоне разбегаются глаза. Мы с Софи, обернувшись одеялом, сидим на крыше трейлера. Я показываю ей Большую Медведицу, и пояс Ориона, и мерцающую красную звездочку, но ее куда больше интересуют поиски букв алфавита. Сегодня утром я уже обнаружил один свой документ, исписанный бесконечными «В».

– Папа, – говорит она, указывая на небо, – а я вижу букву «М».

– Молодец!

– И еще одну.

Сегодня полнолуние, и по указке Софи я четко вижу всю четверку: «М-А-М-А». К моему удивлению, когда я читаю буквы, она узнает слово.

– Меня Рутэнн научила, – поясняет Софи. – Еще я знаю, как писать «да», «нет», «папа» и «дед».

Она устраивается у меня на коленях, и я четко осознаю, что если бы Софи у меня отняли – кто угодно, пусть даже Делил, – я бы искал ее до конца своих дней. Я не поленился бы заглянуть под каждую звезду. Соответственно, если бы я узнал, что ее собираются отнять, то тут же увез бы ее первым.

Софи вдруг начинает странно вертеться, вглядываясь в небо, и я беспокоюсь, как бы она не упала с крыши.

– А ты знал, – наконец говорит она, – что слово «мама» не меняется даже в зеркальном отражении?

– Не обращал внимания.

Софи прижимается головой прямо к моему сердцу.

– Это так специально, – говорит она.

Уже заполночь Делия поднимается на крышу и садится по-турецки у меня за спиной.

– Отца посадят, да?

Я осторожно укладываю Софи на расстеленное одеяло: она так и уснула, прижавшись ко мне.

– На суде присяжных всякое бывает…

– Эрик.

Я опускаю голову.

– Скорее всего.

Она закрывает глаза.

– Надолго?

– Максимум – десять лет.

– В Аризоне?

Я обнимаю ее.

– Давай решать проблемы по мере их поступления.

Под неусыпным контролем луны я опускаю пальцы в реку ее волос, пробегаю по ландшафту ее плеч. Мы вместе забираемся в спальник – еле-еле вместившись, вплотную, – и она наплывает на меня, накрывая мои ноги своими, мою кожу – своей. Мы прислушиваемся к тишине – Софи ведь спит всего в нескольких футах, – и это задает тон нашему слиянию. Когда нет слов, все чувства обостряются. Секс становится отчаянным, тайным, постановочным, как балет.

Мы продолжаем движения, а где-то в пустыне бродят койоты, и змеи выписывают свой секретный код по песку. Звезды сыплются на нас огненным дождиком – а мы продолжаем движение. Мы движемся, и тело ее расцветает.

Потом, не отрываясь друг от друга, мы поворачиваемся набок; мы настолько близки, что между нами не пройдет даже нож.

– Я люблю тебя, – шепчу я, уткнувшись ей в шею. Слова мои проваливаются в крохотную щербинку на ее горле – это отметина давнего падения с санок.

Вот только эту отметину я помню с самого момента нашего знакомства. Значит, несчастный случай произошел раньше. Еще в Фениксе.

А в Фениксе не выпадает снег.

– Ди, – встревожившись, зову я, но она уже спит.

В ту ночь мне снится, что я мчусь по поверхности Луны, где все теряет в весе, даже сомнения.

В комнату для свиданий входит Эндрю.

– Я думал, ты уволился.

– Это было вчера, – отвечаю я. – Послушайте, этот шрам у Делии на шее… Она якобы неудачно покаталась на санках… Но это ведь неправда?

– Нет. Шрам остался от укуса скорпиона.

– Скорпион ужалил ее в горло?

– Ужалил он ее в плечо, но к тому времени, как Элиза это обнаружила, Делии уже стало совсем плохо. В больнице пытались ввести трубку в легкие, но не смогли, поэтому пришлось разрезать ей трахею и подключить к дыхательному аппарату на три дня – пока она не смогла снова дышать самостоятельно.

– В какую больницу вы ее возили?

– В Баптистскую больницу Скоттсдейла, – отвечает Эндрю.

Если Делию действительно положили в больницу в семьдесят шестом году с укусом скорпиона, должны были остаться записи. Письменные подтверждения того, что ребенок получил серьезное увечье, находясь под опекой матери. А если это случилось один раз, то запросто могло случиться снова. И, возможно, тогда присяжные поймут, почему заботливый отец просто-таки вынужден был выкрасть дочь у нерадивой матери.