Молодой государь, ровесник Андрея, не обращался отдельно ни к кому, хотя и говорил, восклицал что-то невнятное, плохо различая окружавших его людей. Впервые он чувствовал себя творцом победы, привыкал к этому ощущению и не хотел, чтобы другие, сделавшие для победы больше, чем он, мешали ему. Победа не столько результат искусства воевод, сколько Божий дар ему, царю. Благословение. С того дня он пронесёт эту уверенность через всю жизнь и подтвердит её в последнем письме главному своему, непобеждённому врагу.

Будущий враг, одолевая боль и вновь нахлынувшую дурноту, пугаясь бессилия, неуправляемости молодого тела и раздражённый видом здорового, ликующего царя, вспоминал, как несколько часов назад он и другие воеводы пытались вывести Ивана Васильевича из этой церкви, чтобы хоть показать войскам. В глазах, невидяще ускользавших от мрачно-требовательных ликов воевод к образу Одигитрии, было страдальческое непонимание, зачем его вытаскивают из Божьего дома, где он куда больше может сделать для победы, чем под стенами, плюющими смертью. Упрямство государя было уже за гранью рассудка, ибо никто не заставлял его махать саблей, даже на самый дальний выстрел приближаться к стенам Казани. Только явиться, возбудить и ободрить людей, готовившихся умереть за его дело!

В шальных московских развлечениях, когда случалось и «человеков уроняти с теремов», царя сопровождали не одни псари, но и молодые люди вроде Курбского. Это создавало между ними подобие близости. Пользуясь ею, Андрей решился, произнёс что-то подначивающее, припомнил Александра Македонского и отшатнулся от неожиданно осмысленного, запоминающего взгляда государя. Князь Воротынский отстранил Андрея, приблизился к царю и что-то негромко произнёс. Никто не слышал что. Иван Васильевич перекрестился и двинулся из церкви, ведомый Воротынским за оттопыренный локоть...

Теперь, увидев раненого Курбского, государь живо подошёл к нему: «Что, Андрей, не уберёг тебя Господь?» Он не выразил и тени злорадства, Боже оборони, но в возгласе его просквозило напоминание: ты меру превысил, задел царское самолюбие, вот и наказание тебе. «Ну да оздоровеешь, я велю лекарю вылечить тебя!» Даже в том, что он всерьёз верил, будто может заставить лекаря вылечить кого угодно, чувствовалась самоуверенность плохо владеющего собою молодого человека. Первое время она у многих вызывала неглубоко запрятанную усмешку.

Вскоре усмешки сменились общим возмущением.

На последнем военном совете, состоявшемся в царском шатре неделю спустя, спор шёл не просто о способе возвращения в Москву, а о судьбе завоёванной «подрайской землицы». Описанная в послании Ивана Пересветова как лакомая, слабо защищённая и такая бесхозная, что забрать её сам Бог велел, земля эта простиралась от Казани на запад до верховьев Дона. Лесистые долины сменялись степными и редколесными водоразделами, ещё южнее лежали втуне ногайские степи. Ежели всё это богатство раздать служилым, распахать — чернозём в локоть глубиной! — голодные беды России легко разрешатся. И споры о земле между боярами, монастырями и тысячами скудных детей боярских — тоже. Так полагала Избранная рада, с ней соглашалась и Боярская дума. И воеводы выражали мнение победоносного войска — взятую на саблю землю надо заселить, за зиму утвердиться на ней, покуда воинская сила сосредоточена под Казанью.

Ради завершения дела стоило зазимовать. Благо и городок Свияжск построен, и в Казани хватает разорённых домов, и холода здесь не злее, чем в Замосковье.

И прежде в окружении царя хватало людей, желавших учить его, что вызывало у молодого человека какое-то щетинистое, безрассудное сопротивление. Настойчивость бояр, считавших не без оснований, что они лучше государя знают, как управлять страной, причиняла ему «великие досады и укоризны». Выслушав воевод, он впервые сказал им: нет! Зимовать станем в Москве. Пешие поволокутся со стругами вверх по Волге на вёслах или бечевой, конные — по берегу и лесными тропами.

Напрасно внушали ему, что коням в лесах кормиться будет нечем, что не след бросать начатое на середине. Надо заставить мордву и черемису принести ясак[33] и принять присягу — шерть, договорившись и о земле для воинских людей. Войско уйдёт, они и трёх аршин не отведут... Похоже было, что государя вовсе не занимали эти земли. Победа задурила голову? Соскучился по юной Анастасии?

Гадать и спорить было бесполезно. Совет воевод не утвердил решения государя, но покорился ему. К великой радости татарских мурз, мордовских и черемисских князьков, русские двинулись восвояси. Мордве и черемисе объявили, что шерть у них будут принимать в Москве, там царь и одарит всех, кто явится к нему.

За что сражались, спрашивали друг друга дети боярские, готовя коней к тяжёлому пути. Новгородцы, всегда готовые побазлать, вспоминали, как они упирались в начале похода. Едва домой не повернули, да их принудили угрозами, посулами. Теперь их слушали внимательнее. Доброхоты доносили государю, что новгородцы снова вершат замятию. «Так они издревле злодеи нашему дому», — выразил он очередное своё убеждение, не поколебленное и в последующие десятилетия. У него было не много твёрдых убеждений, но уж они лежали каменными глыбами, как ни менялись обстановка и сам Иван Васильевич.

Коней сгубили всех. До Нижнего Новгорода едва дотащились с сёдлами на горбах. Оттуда развалившееся войско по Муромской дороге двинулось кто куда — в Москву и Новгород, Ярославль и Старицу...

В Старице Курбского ждала новая знатная родня. Владимир Старицкий, двоюродный брат царя, женился на двоюродной сестре Андрея, княжне Одоевской. В России девушки выходили замуж не по своей воле, но тут было какое-то особенное «насильство», если Андрей Михайлович напоминал о нём царю через много лет... Однако в дальнейшем служебном продвижении замужество сестры отнюдь не повредило князю Курбскому. Возможно, царь и сам принял участие в этом «насильствен, в уговорах и сватовстве, не подозревая, что в будущем пожалеет о нём.

Старица сохраняла положение удельного княжества. Лишь ближние бояре князя Владимира Андреевича вспоминали, что он имеет почти такие же права на московский престол, что и государь Иван Васильевич. Излишне мягкий, вялый, по мнению Курбского недалёкий, князь Старицкий во многом подчинялся матери, женщине тщеславной и несдержанной. Но это были их семейные заботы, а людям, жившим в просторном деревянном городке на волжском берегу, легко дышалось, особенно после Москвы с её новыми порядками. Андрея Курбского, израненного героя, приняли с честью и искренне родственным участием. Как водится, за беспрерывными застольями велись вольные разговоры о будущем, произносились слова «привилеи» и «шляхетские вольности», явившиеся в Россию из Литвы. В смутное междуцарствие туда пытался, но не сумел бежать отец Владимира Андреевича. В меру поругивали если не государя, то его приказных и некоторых ближних людей, дававших глупые советы.

Царь наворачивал одну нелепость на другую. Начать с малого: в разгар жестокой зимы вздумал поехать на богомолье с женой и малым сыном.

Сильвестр отговаривал его, Анастасия плакала, чуяла беду. Да и как её не учуешь, если от холода слюда на окнах трескалась, крестьяне приезжали на Торг с облезлыми щеками, а замороженные туши, враскоряку стоявшие на льду Москвы-реки, за неделю иссыхали, и мясо становилось безвкусным, волокнистым... В Троице-Сергиевом монастыре доживал, досиживал известный нестяжатель Максим Грек, царь навещал его и спрашивал советов. Узник воззвал к рассудку государя, пытался отговорить от богомолья ради сына: «Обеты таковые с разумом не согласуются!» Он посоветовал деньги, отложенные государем на поездку, раздать сиротам тех, кто брал Казань.

Не помогло. В дороге, в промороженной каптане, не доезжая Кирилло-Белозерского монастыря, маленький Дмитрий ознобился и умер.

Князь Курбский, представляя, как невыносимо отцу потерять первенца, выехал из Старицы ему навстречу. Недалеко от Дмитрова он встретил царя на обогреве. Завёл сочувственный разговор, но был оборван — не отчаянно, не горемычно, как ожидалось, а как-то... вдохновенно!