Подобно Андропову, они верили, что простое усиление административными мерами дисциплины и порядка, более строгий персональный спрос с руководителей и бескорыстный порыв молодых, нравственно не разложившихся кадров заставит теоретически безупречный "перпетуум-мобиле" социализма работать не за страх, а за совесть. К тому же к моменту прихода к руководству страной, несмотря на многочисленные "наработки" разных экономических институтов, с которыми Горбачев старательно знакомился (в его кабинете и на проводимых им совещаниях еще до 1985 года перебывали директора большинства экономических институтов), в его собственном багаже, как считает помощник по экономике Н.Петраков, был лишь "пустой чемодан", который пришлось заполнять с нуля.
Помимо заимствованных у наставника рецептов подтягивания трудовой дисциплины в него сложили и нереализованные идеи косыгинской реформы, обещавшей большую автономию предприятиям, и личный опыт самого Горбачева, с успехом внедрявшего на полях Ставрополья "ипатовский метод" повышения материальной заинтересованности сельских тружеников. В результате на свет появилась программа "ускорения" экономического развития, представлявшая собой скорее пропагандистский лозунг, чем продуманную концепцию реформы.
В самом деле, что как не "ускорение" должно было стать антиподом предыдущей эпохи застоя и одновременно воплощением в жизнь ключевого понятия - "динамизм", с которым он пришел на судьбоносное заседание Политбюро 11 марта 1985 года! Однако в реальности за призывной и оптимистической интонацией этого слова, по существу, до лета 87-го не было никакого конкретного плана действий. Отдельные спорадические решения в экономической области плохо стыковались между собой и практически не сочетались со все более активно разворачивающимся политическим процессом. И здесь есть свои "хрестоматийные" примеры. Так, в течение одной недели, чуть ли не на одном и том же заседании Секретариата ЦК родились два взаимоисключающие постановления: "О поощрении индивидуальной трудовой деятельности" и "О решительной борьбе с нетрудовыми доходами", устанавливавшие в традициях блаженной памяти хрущевских, если не сталинских, времен жесткие лимиты на размеры частных жилых строений, теплиц, оранжерей и тому подобное.
И все же существовала внутренняя органическая связь между такими принятыми в эти годы разноплановыми решениями, как программа развития машиностроения, меры по интенсификации научно-технического прогресса, создание Агропрома или введение практики госприемки готовой продукции. Каждое из них в своей конкретной области и все они в сумме представляли собой отчаянные попытки оживить угасавшую на глазах командно-административную экономику, сохраняя ее структуру (с гипертрофированно-развитой "оборонкой") и законы, по которым она жила.
Решить таким образом ее проблемы, достаточно точно диагностированные самим Горбачевым на заседаниях Политбюро ("страна стоит в очередях; живем в постоянном дефиците - от энергоносителей до женских колготок; жирует только военный сектор; накапливается технологическая зависимость от Запада" и другие), было невозможно. Ведь чтобы избавиться от очередного дефицита, жаловался генсек, приходится каждый раз создавать чуть ли не чрезвычайную комиссию во главе с секретарем ЦК. В брежневские времена подобным образом был брошен "на производство" женских колготок секретарь ЦК по оргпартработе И.Капитонов, в горбачевские - его наследник на этом посту Е.Лигачев, превратив свой кабинет в пункт селекторной связи, выполнял роль диспетчера, распределявшего по регионам дефицитное топливо холодной зимой 86-го.
Новые руководители страны не могли не видеть, что не только топливные или продовольственные запасы, но и административные ресурсы в целом государственной экономики - на пределе, но, как волки, окруженные флажками, не представляли себе какие-то варианты выхода за рамки Системы. "Мы все поначалу пребывали во власти иллюзий, - подтверждает Михаил Сергеевич. Верили в возможность улучшения функционирования Системы". А раз так, значит, надо было заставить ее работать. И получалось, что, пока Горбачев, размежевываясь со Сталиным, продвигался в направлении позднего Ленина и вдохновлялся нэпом, партийный и государственный аппарат, повинуясь решениям ЦК, налегал на госприемку, создавая армию надзирателей за качеством продукции, вместо того чтобы доверить эту роль потребителям, и усердно рыл Котлован под новый невиданный административно-архитектурный монумент Госагропром.
По-своему символичным показателем непродуманности первых практических шагов нового руководства, соединившим в одном "пакете" его политические, экономические и психологические просчеты, стала антиалкогольная кампания, объявленная весной 1985 года. Попытка введения приказным способом поголовной трезвенности на Руси, на что не отваживались даже ее самые решительные правители, будь то в эпоху деспотии или тоталитарного режима, завершилась, как нетрудно было предвидеть, полным фиаско. Она оставила после себя первую, но, возможно, роковую пробоину в государственном бюджете, закономерно возникшую мафию производителей и подпольной продажи самогона и заменителей водки... и сотни анекдотов, главным героем которых был, разумеется, "отец Перестройки".
Вызванная этой кампанией неизбежная дискредитация нового руководителя наименее обидными прозвищами Горбачева в годы этого советского "прохибишна"* были "Генсок" и "Минеральный секретарь" - не шли ни в какое сравнение с унижением стоявших в очередях миллионов людей, которым чиновники с привычной ретивостью и хамством навязали безалкогольные свадьбы и поминки, и умопомрачительные схемы зачетов талонов "на водку за сахар" и "мая за январь". На улицах городов появились антиалкогольные патрули, терроризировавшие возвращавшихся из гостей прохожих, вернулось, ухватившись за предлог, подброшенный властью, заглохшее было доносительство, приемы в советских посольствах за рубежом обезлюдели.