Мыслить можно либо правильно, либо как-либо иначе. Английские профессора — скорее всего, мыслят правильно. Кто мыслит иначе, тот ошибается. Ясно, что всякие дикари ошибаются, ведь они приходят к другим выводам по тем же вопросам. Дикарю с профессором лучше не спорить. Что может противопоставить английской профессуре невежественный туземец — и подумать смешно.

Только, правду говоря, и британскому кабинетному профессору лучше так и сидеть у себя в кабинете: диалог с туземцем у него явно не заладится. Дикарь слишком уж неправильно применяет правильные законы мышления, потому в своих заблуждениях упорствует.

Короче, в дикарях такие профессора склонны видеть почти таких же профессоров, как они сами, но только — тугодумов-неудачников.

Иное дело — французская социологическая школа (Дюркгейм, Леви-Брюль). Эти учёные старались быть демократами, уважать чужое мнение и всё такое. Да и с представителями первобытных культур зачастую встречались лично. Вот они и показали, что всякий туземец мыслит не хуже, просто иначе. Нет общих для всех «законов ассоциации». Первобытные народности мыслят, исходя из законов «мистической сопричастности», руководствуются «коллективными представлениями». Всё у них не как у просвещённых европейцев, но не скажешь, что хуже, ибо оно — иное.

Вот так и мутанты не хуже, они — иные. Разве? Слова, вроде, верные, но звучат, как заклинание. Где-то в логике есть незаметный перегиб. Изучая мутантов, человеческая наука их очеловечивает, что неправильно. Может, и другое неправильно: зачем человеческой науке изучать нечеловеческую культуру, в чём её подлинный интерес — не в искушении ли позаимствовать нечто запретное, чуждое человечности?

Постепенно моменты яви превратились в периоды. Капитан Багров даже стал думать, что его возвращение к сознанию — это и возвращение к жизни. Хотя слабость давала о себе знать. Будто вместо крови тебе закачали болотную воду, и при каждом движении она мерзко чавкает в мышцах вместо того, чтобы их сокращать.

Что капитан видел в периоды бодрствования? Немного. Неприятную пыльную палату с деревянными (берёзовыми) топчанами под маленьким щелевидным окошком. Из людей — троих немцев в безукоризненно белых халатах. За чем — за чем, а за халатами немцы следили хорошо.

Из этой тройки постоянно при Багровее находился самый младший и наименее самоуверенный белохалатник по имени Фабиан Шлик. Да что там — этот Фабиан был просто каким-то шуганным, если говорить не самым высоким штилем.

Ещё двое немцев — Каспар Вирхоф и Дитрих Гроссмюллер — всегда появлялись вместе, и кто из них главный доктор, Багров так и не разобрался.

Появляясь, врачи первым долгом капитана осматривали, а затем заводили какой-то длинный, монотонный, утомительный, но ненужный разговор — всегда, по сути, один и тот же.

Речь шла об ошибках при оказании первой помощи, о правильно выбранном курсе антибиотиков, о новейшей аппаратуре из «Евролэба» — технике самого последнего поколения.

Багров слушал своих спасителей с вежливым безразличием, вот и не стал им пенять на неточности в деталях. Да и кто нынче не берётся судить о технике? Сам-то Багров немного в ней разбирается, но в первый раз промолчал и готов молчать дальше. Зачем расстраивать немцев?

Багрова не назвать неблагодарным. Врачей-спасителей он не обидит. Не скажет, что последнее поколение в технике — заведомо хуже предпоследнего, а то, в свою очередь — здорово слабее предыдущего. Что поделать: научно-технический регресс запустила ещё вторая ядерная война, после которой люди зажили гораздо проще. «Так больше не делают», — с грустью говорят люди, вспоминая былые годы. И только продавцы взахлёб расписывают достоинства новейших товаров. Но этим — за враньё доплачивают.

Пожалуй, одно капитана неприятно удивляло: к нему не заглядывали свои. С чего бы это?

Ну, допустим, он не самый популярный капитан. Да, распустил подчинённых, с какими-то воспитательными задачами не способен справиться, кого-то, быть может, и обидел. Ладно, Суздальцев считает его фанатом-карьеристом — последствие неуместной откровенности в состоянии расстроенных чувств. Личное отношение может быть разным. Но!

Но не оставлять же его наедине с немцами, чьи разговоры с каждым разом всё больше напоминают вербовку!

В Столичную Елань пришли очень даже засветло. Вечер только издали намечался, а шла — вторая половина дня. Сюда есть и другой путь, подлиннее — через Лесную Елань, но проводник Хмырь его не знал, вот и повёл напрямик через Кабаний остров. Мимо волка, зато «с ветерком».

Подходя к селению, Веселин увидел уже знакомые треугольные дворы. Всё, как в Березани! Можно подумать, что и не уходили. От этой всеобщей треугольности почему-то стало тошно. Березань, Елань — какая разница?

Что ж, выясним, какая. В этом селении — по предварительным данным — и мутанты более грамотные, и ремёсла разнообразнее, и с фольклорными памятниками получше сложилось.

А вот и отличие — пара каменных башен на входе, с которых прозвучал оклик. Что кричали, не разобрать, но Хмырь задрал голову и отчитался:

— Притопали из Березани. Я Хмырь, со мной — двое учёных и двое охранников.

— А охранники зачем? — подозрительно спросили с башни.

— Так мы пёрлись через Кабаний. Там же волки!

Объяснение башенных мутантов удовлетворило.

— Можно, — сказали они.

Пятеро путешественников, перемазанные болотной тиной, вошли в столицу. Вошли — и на какое-то время растерялись. От ворот, выходящих на Кабаний остров, расходилось веером несколько улиц.

— Не спросить ли, где наши? — обернулся Веселин к Йозефу.

— Известно где — в Председательском доме, — ответствовал тот.

Частокол виднелся издали. Председательские дома у мутантов — за частоколами. Вот и сориентировались.

Пошли по улице, чьё направление приблизительно совпадало. Та, правда, тут же стала немилосердно петлять между несколькими невысокими холмами — впору заблудиться. Треугольные дворы по обе стороны улицы создавали причудливые узоры, но ориентиров не давали: каждый двор — словно осколок единой голограммы. Везде за заборчиком виднелись хижина — сарай — яма. И у ямы боевая свинья.

В конце концов, улица вывела вовсе не к частоколу, зато — к богатым кварталам Елани. Здесь нашлись в изобилии каменные дома (вплоть до трёхэтажных), а главное — центральная улица Столичной Елани. Она-то и вела к частоколу, к самым воротам.

У ворот стоял стражник со свиньёй на поводке. Свинья возмущённо зарычала-заурчала на Веселина. Стражник строго сказал ему:

— Ты ей не нравишься.

Хмырь подошёл к сторожевой свинье, как ни в чём не бывало, нагнулся к ней, обнял за толстую шею, что-то проворковал в развешанные уши. Свинья освободилась от его объятий, но злобно урчать прекратила.

Прошли за частокол. И здесь, как и в Березани, Веселин обнаружил два стандартных здания: двухэтажный Председательский дом, одноэтажная больница. Или здесь она не больница? Чуть дальше — Панайотов и не сомневался — положено располагаться громадной яме. Но яму надёжно закрывали от взоров ряды лиственных елей.

От ворот вымощенная камнем дорожка привела к широченному двору перед Председательским домом. Двор сильно отличался от березанского, был тщательно выметен и ухожен. Здесь стояли многочисленные скамейки для отдыха, а у скамеек — изящные урны и хвойные ёлки в кадках.

Должно быть, в мутантском ареале хвойные ели способны вырасти только в неволе. Или кадки — для красоты? Вряд ли, скорее она для нормальной ёлки — единственное условие выживания.

На одной из скамеек во дворе сидела невысокая толстозадая мутантка и что-то вышивала. Подойдя, Веселин удивился несказанно: мутантка наносила вышивку на ворот камуфляжной куртки. Кстати, крестиком. Не болгарским.

Ну что ж — у Панайотова и не было сомнений, что вышивание мутанты вполне способны освоить. Другое дело, что березанские мутанты, найденные Грдличкой, все как на подбор этого не умели.