— Но… вы знаете, пан Залман, — наябедничал Грдличка, — пройдя по коридору, мы и сегодня слышали в некоторых из классов явно русскую речь. И там по-прежнему обучались взрослые.

— Конечно, знаю, — Супскис успокоительно всплеснул руками, — но это специальные классы, срочно открытые для изучения мутантской истории и культуры, — директор заговорщицки подмигнул, — как раз перед приездом вашей экспедиции, понимаете?

Как не понять!

Уже на выходе из мутантской школы какой-то красномордый пацанёнок влетел носом прямо Веселину в бронежилет.

— Как тебя зовут? — спросил его Панайотов.

— Тхе! — ответил мелкий мутант и подбоченился.

— Странное имя…

— Это первое слово, которое я прочитал по-английски.

Не мы для мутантов, а мутанты для нас. Но самих мутантов не стоит посвящать в эти обидные для них тонкости. К счастью, идеи легко переворачиваются с боку на бок. Совсем с ног на голову — не надо; лучше с одного боку на другой. По сути ничего не поменяется, но лучший бок останется сверху.

«Мы вам поможем победить русских!» — красиво звучит. Лучше, чем «Помогите нам, пожалуйста, победить русских!». Звучит лучше, а главная суть прежняя. Ибо не в том суть, кто кому поможет. Взаимопомощь — вот что превыше всего, когда у всех одна задача: наказать Россию.

К счастью, мутанты вполне созрели для величия такой задачи. Спасибо учителям, спасибо учителям учителей, большое спасибо аналитикам и стратегам, огромное спасибо папе, президенту, премьер-министру, канцлеру и генсеку. Сколько людей работало, вкладывало деньги, преподавало, не спало, вычисляло ночи напролёт ради одной короткой фразы на ушко пани Дыре. «Решено: мы вам поможем победить русских!» Музыку этой фразы не дано оценить и записному этнолингвисту вроде Милорадовича.

Решено, конечно, давно. Но мутантов поставить в известность о решении полагалось к определённой дате. Дата такова, чтобы мутанты раньше времени не проболтались. Или не принялись торопить события — кому нужны фальстарты, когда евроатлантический кулак не занесен?

Дата задумана с таким расчётом, чтобы разгон уже был взят. Чтобы не остановить. Чтобы мутантам Дебрянского ареала осталось присоединиться к готовому, раскачанному и запущенному процессу.

Если же мутанты ко всему решат, что сами сей процесс и запустили — тем лучше, убеждали аналитики из замка Брюссель. Мутанты останутся по гроб жизни обязаны и благодарны европейским союзникам. Выгодно!

Пан Щепаньски, правда, знал мутантов поближе, чем брюссельские аналитики. Он бы не стал так уж полагаться на мутантскую благодарность. Мутанты — они ведь как дети: сегодня благодарны, завтра забыли. Но и в этом «сегодня», однако, при надлежащей сноровке можно здорово попастись.

Но вот дата подходит. И как раз на эту дату пани Дыра — вот чутьё у прекрасной мутантки — назначает пир. Или не чутьё? Или кто-то ей сообщил заранее всё, что уполномочен предложить суперагент Кшиштоф Щепаньски?

Кто сообщил, того уж вряд ли сыщешь. Многие из профессиональных разведчиков уже несколько лет преподавали европейские науки мутантским детям в одноэтажном бараке-школе. Там, кстати, они и жили — как ученики, так и учителя. Вели уединённый образ жизни, носы за школьные ворота не высовывали, но пан Кшиштоф не сомневался: с каждым из этих учителей пани Дыра успела не только познакомиться, но и близко пообщаться. Иначе у Дыры просто не бывало, да и разведчики имели свой интерес: за каждый близкий контакт с высокопоставленной мутанткой на их европейские счета капали денежки. Мелочь, а приятно.

Знал пан Щепаньски также и то, что в работе разведчика — мастера интимного контакта для успеха требуется обоюдная откровенность. Уже само проникновение в доверие требует известной искренности, а следом — идут и другие сведения, выданные «по большому секрету». Искусством вовремя придержать язык сам пан профессор так и не овладел, чего же ему требовать от панов учителей средней мутантской школы?

Между прочим, уколы ревности по поводу драгоценного внимания Дыры, уделённого жалким учителишкам, стоило бы изжить. Кто в поте лица трудится на ниве мутантского просвещения, тот точно не может принадлежать к элите разведки. Значит, никакой он не соперник.

И… Подумаешь, кто-то госпожу предупредил! Зато официальное предложение Дыра получит от вельможного пана Кшиштофа. Предложение важней и значимей, чем — руки и сердца. Главное — масштабней.

В этот день записывать мутантские предания не пошли.

— Что-то меня стала беспокоить щека, — сказал Славомир Костич.

Прежде жизнерадостное лицо коллеги искажала страдальческая гримаса.

— Странно, что не беспокоила раньше, — заметил Ратко Милорадович.

Действительно, странно. Ратко хорошо помнил, с чего всё началось. С хвойной берёзовой ветки, которая хлестнула Костича по лицу ещё на пути к Березани. Тогда-то Славомир не придал травме серьёзного значения: подумаешь, ветка! Однако, в мутантском лесу мелочей не бывает. Когда — уже в Столичной Елани — Костич залил свой нарыв антисептиком, было уже, по-видимому, поздно. Весьма скоро щеку раздуло настолько, что глаз закрылся. Да и второй как-то болезненно сузился.

— Ну, как не беспокоила, — досадливо морщась, пробормотал Славомир, — я бы сказал, она не мешала работать. А так — очень даже раздражала. Болела. Да и в зеркало на себя — не налюбуешься! — Костич зашёлся в хриплом, каркающем смехе, который так не вязался с его образом — пусть и пожилого, но здоровяка.

Прежде Славомир Костич смеялся иначе — а похохотать он любил. Густой, раскатистый баритон слышался в его звучном смехе. И видно, и слышно, что дурацкая травма стала угнетать коллегу действительно сильно.

— А теперь что?

— Как-то лицо мертвеет, — пожаловался Костич, — и мышцы сами собой напрягаются — расслабить трудно. И судороги временами — челюсти так сведёт, что рта не откроешь. Какую-то заразу, наверное, подхватил, а она вырабатывает токсины — нервно-паралитические.

— Похоже на столбняк, — встревожился Милорадович.

— А какой у столбняка инкубационный период?

Вопрос Костича поставил в тупик. А и действительно, какой?

— Кажется, он бывает разный.

— Столбняк? — словно примеряя на себя это слово, сардонически усмехнулся Костич. — Скверное дело, но могло быть и хуже, — он снова разразился страдальческим каркающим смехом, от которого кожа ещё крепче обтянула обострившиеся черты лица.

— Что же могло быть хуже?

— Так я уже думал, что понемногу превращаюсь в мутанта! — кажется, Костич просто шутил, но вполне возможно, что подобные страхи его действительно посещали. Когда не управляешь собственными мускулами — ненароком всякое померещится.

Да уж, генетические мутации неизлечимы в принципе, а столбняк опасен, однако излечим. Только кто же будет его лечить здесь, в Столичной Елани, где нет ни медиков, ни больницы, а в больничном бараке расположилась мутантская школа?

— Кажется, надо поискать врача, — вздохнул Костич, — может, у Щепаньски спросить? А он, к примеру, у Дыры узнает, нет ли…

— За врачом придётся послать в Березань. Или лучше самим отправиться, — Ратко не поддержал тщетных надежд больного товарища. — Вся медицина там.

— Это точно?

— Само собой. До недавнего времени здесь, в Елани, гостил некий доктор Гроссмюллер, но он уже отправился обратно в Березань — вскоре после нашего сюда прибытия. Не знаю, добрался ли он, но больница-то там имеется. И если не Гроссмюллер, то хотя бы Погодин ещё сидит там с нашими ранеными.

— Да, — кивнул Славомир, — придётся всё оставить и тащиться к березанской больнице. Жаль.

— А чего жалеть? — Милорадович высказался прямо. — Можно подумать, мы здесь, в Елани, занимаемся чем-нибудь серьёзным.

— Согласен, нас кормят подделками. Но всё-таки… зачем-то мы сюда добирались. Что-то надеялись открыть, — Костич махнул рукой. Сардоническая гримаса с его лица так и не сошла.