— Всё так, — весело сказал Каспар, — я рад, что вы не стали делать трагедию из своего «изгнания». По большому счёту, вам стоило бы остаться — больничного здания на всех хватит — но, сами понимаете, — Вирхоф сокрушённо развёл руками, — вы убили важного для Березани зверя, которого здесь все уважали. Только поэтому Пердун и…

— Слышал-слышал, не повторяйтесь, пожалуйста, — поторопил его капитан Суздальцев, — остаток дня мы употребим на сборы, уйдём завтра на рассвете. Ваша сторона всем довольна? Прекрасно.

На обратном пути к Пердуну германцы специально замедляли шаг. И Горан понимал, зачем. «Хирургам через заборы» хотелось бы предстать победителями в напряжённом споре, а не просто гарантами и посредниками в передаче мутантского ультиматума. В реальности же русских уламывать не пришлось, и получалось — германцы продешевили.

На следующее утро русские выполнили свою часть соглашения. Как и обещали, собрались и ушли. Правда, вот это Горан отметил не без удивления, вещей у военных значительно прибавилось. Оружия — так уж точно. Причём некоторые образцы вряд ли стояли на вооружении русских войск. Трофейные? Отобранные у зверя, что сидел в яме под Березанью?

А, не важно. Главное, теперь медики Гроссмюллер, Вирхоф и Шлик всерьёз отвечают за жизнь и здоровье капитана Багрова. Значит, и Зорану, может быть, от них отныне перепадёт больше внимания.

После того, как русские съехали, первым в больничное здание вошёл Пердун. Правитель Березани долго не показывался обратно, когда же вышел, то пребывал в глубокой печали.

— Пропал наш зверь, — сокрушённо вздыхал мутант, — совсем пропал! Убили нашего неубитого медведя враги лютые! Я знал, я заранее знал — так они ещё и арсенал обокрали! Главную оружейную комнату Березани — обнесли, осквернили!

Временами Пердун закрывал себе лицо маской-балаклавой — при этом его все, как по команде, переставали узнавать — и слонялся взад-вперёд по центральной территории Березани, окружённой берёзовым частоколом. Когда он в образе «больничного сторожа» подходил к вырытой в дальнем углу глубоченной яме, то сторожевые свиньи, сидящие там на цепях, подбегали к нему и ластились.

В ответ Пердун, казалось, проникался ласковыми чувствами к сторожам. Одну свинью потрепал по загривку, вторую, третью… Четвёртую, правда, он то ли задушил, то ли свернул ей голову. Пердун — он такой непредсказуемый! Кто знает, что ему взбредёт в следующий миг?

Кажется, убийство свиньи пошло Пердуну на пользу. Немного повеселел, успокоился. Правда, в тот же день на обеде объявил доктору Гроссмюллеру:

— Я желаю съесть капитана Багрова.

— Да что вы такое говорить! Как так можно делать шутка! — возмутился герр Дитрих. — Мы есть договорились с капитан Суздальцев!..

Гроссмюллер сыпал громкими возражениями, а Каспар за спиной Пердуна подавал ему какие-то знаки. Мол, уймись, дорогой коллега, Пердуна возмущёнными речами не остановишь — раздразнишь только.

— Друг Гроссмюллер, — сказал мутант якобы спокойным тоном, но от этого напряжённого спокойствия смолкло всё и вся в обеденной зале, — друг Гроссмюллер, кажется, до сих пор не определился, кому он друг: нам или капитану Суздальцеву?

Тут инициативу быстренько перехватил Каспар Вирхоф. Он поспешно объяснил, что доктор Гроссмюллер — убеждённый европеец, а значит, по определению не может быть другом какому-то там капитану Суздальцеву. И чем единственно объясняются несправедливые слова доктора, так это привычкой выполнять взятые на себя обязательства.

— Дурацкая привычка! — надулся Пердун. — Ну ладно, если вам так важно, чтобы капитан Багров остался живой, — он со значением поглядел в лицо каждого из германцев, а также заглянул в глаза Горана, — так тому и быть. Но съесть его сегодня на ужин я всё равно желаю. У капитана ведь имеются какие-то части тела, без которых он выживет? Например, нога!

— Вы верно подметили, друг Пердун: нога! — радостно воскликнул Каспар, попутно показывая знаками Дитриху, чтобы тот помолчал. — Нога капитана будет чудесным компромиссом! Это же гениально: рана, полученная пациентом — она как раз на одной из ног. Если мы эту конечность, к примеру, ампутируем — никто и слова не скажет. Не сумели спасти — да, такое бывает!

Горан слушал товарища по Люблянской разведшколе, и покрывался холодным потом. Ну, Каспар… Что он такое городит? Неужели на самом деле… Нет, весь мир сошёл с ума. Так ведь не делают.

Но вслух ничего не сказал. Даже когда герр Дитрих Гроссмюллер с гордо поднятой головой вышел из-за обеденного стола с заявлением:

— Я в этот неблаговидный дело не желаю принимать никакой участие!

— «Неблаговидный дело»! — передразнил Пердун. — Кажется, ваш доктор, друг Каспар, чего-то важного не понял. Он думает, благовидность моих дел зависит от его разрешения. Зря! — он зашёлся в пароксизме смеха, потом резко посерьёзнел. — Друг Каспар! Ты видел мою коллекцию, а твои товарищи — ещё нет. Своди-ка их, покажи. Там сейчас везде открыто.

Вирхоф побледнел, но кивнул.

— И запомни, друг. Если к ужину мои повара не успеют приготовить капитанскую ногу — моя коллекция пополнится. Может, и не одним экспонатом! — и Пердун, смачно рыгнув, встал из-за стола.

Дальнейшее Горан запомнил фрагментами.

Дорога к больничному бараку.

Нет, сперва Каспар Вирхоф разыскал Дитриха Гроссмюллера, но тот решительно отказался куда-либо идти по указке Пердуна. Никакие коллекции его не интересуют, заявил прославленный доктор, и заведомо ни в чём не убедят. На том с Гроссмюллером и разошлись, и Вирхоф качал головой.

А вот тогда уже началась дорога к больничному бараку. Трое: Каспар, Фабиан и Горан — вошли в старое пустое здание, где сейчас находились только двое раненых. Багров и Зоран. Дежурство у их постелей недавно само собой отменилось — как-то так вышло. С тех пор, как медики и Горан переселились к Пердуну в Председательский дом, многое поменялось.

Дальше они зашли в кабинет главврача. До недавнего времени его занимал капитан Суздальцев, а до того — доктор Гроссмюллер. Но чего Горан не знал, оттуда вёл ход в подземелья. Там нашлась ниша за шкафом, а в нише — дверь, за дверью — коридор, идущий с небольшим уклоном вниз.

А вот в стене коридора была ещё одна дверь — с подписью «Библиотека», за ней-то и располагалась жуткая коллекция Пердуна.

Головы на полках. Много голов на полках. С раскроенными черепами и съеденными мозгами. Гадость этакая.

Последняя голова была совсем свежая, и принадлежала она Сопле.

Но Фабиана Шлика больше всего впечатлила не она.

— Матиас! О, Матиас! — воскликнул с отчаянной болью санитар.

— Да, — вздохнул Каспар Вирхоф, — это действительно Матиас Руге. Он из наших, и мы не смогли защитить его от Пердуна. Покойся с миром! — поклонился германский разведчик оскаленной голове.

Вышли на свежий воздух. Шлик не мог прийти в себя, и Каспар встряхнул его:

— Теперь нет иллюзий? Всё очень серьёзно, и уже давно. Пердун играет с нами в свои игры, но отказываться — не выход. Демарш герра Дитриха может закончиться вовсе не добром.

Кто бы сомневался?

— Что же делать, как быть? — спросил Фабиан.

— Первым долгом Пердуна надо задобрить, — уверенно заявил Вирхоф, — а для этого мы таки принесём капитанскую ногу.

— Что ты говоришь! — простонал Горан.

— К сожалению, другого выхода не вижу. Фабиан — идёт отрезает ногу Багрова, мы несём её на кухню…

— Я? — переспросил Шлик. — Я не смогу.

— Ампутация конечностей вам вполне по силам! — резко возразил Каспар. — Что с того, что нога уже заживает? Проводите наркоз, дальше… Не мне вам указывать на все эти дурацкие мелочи.

— А может… — Фабиан не закончил, но Вирхоф догадался, что Шлик хочет ему передать всю ответственность за предстоящую операцию.

— Хочешь остаться чистеньким? Не выйдет! — рассвирепел Каспар. — Дитриха, может, и пощадят, за то что он большой учёный, но никак не тебя! Я — принял решение, по-моему, этого довольно! Ампутировать ногу предстоит тебе.