Нет, парень, не подальше. А ближе, ещё ближе! Я что, не помню, что и ты был соучастником? А кто истолок Фабиану Шлику всю харю кулаками, чтобы тот вернулся в барак и что-нибудь там отрезал?.. Никто? Да я же сам там был и всё-всё собственными ушами слышал, а моргалами даже лицезрел.
Короче, Каспар, ты попал, хирург тебя разэтак через заборы. Бабах! Ещё бабах! И контрольный — внутрь бронежилета. Бабах! Кстати, а глушитель-то где? Забыл навернуть — с кем не бывает. Извини, Каспар, тебя грохнули непрофессионально. Нашумели на весь дом. То-то сейчас мутантов набежит, а с ними как раз и Пердун явится.
Да вот и он — лёгок на помине, скотина каннибальская.
— Ну, привет, Пердун!
Ах да, он сейчас в линялой своей балаклаве. Как я запамятовал: его же в маске не принято узнавать!
— Эй, говнюк в маске, не видал ли ты Пердуна?
Молчит, а глаза-то злобные искры мечут. А погоди метать: вспомни, не ты ли братскую ногу на ужин заказывал. А потом ныл: «Не могу доесть ногу, помогите!». Не ты ли пытался накормить ногой Зорана его собственного брата? Нет, не ты? Врут твои наглые глаза.
Бабах! Бабах! И больше не врут.
Горана Бегича учил стрелять кто? Зоран Бегич. И он его научил стрелять как? Очень метко. Получай, мутант, в глазницы! Не ту ножку ты накануне обгладывал, ох не ту.
Ну что, темно? Потушен свет? Так то-то же! Думал, харя мутантская, что тебя из револьвера сильно не повредишь. Но про бельма-то забыл!
Тут со всех сторон набегают мутанты в балаклавах. Одни — в чёрных, другие — в красных. Которые в красных — просто петухи какие-то с гребешками. Те и другие ловят Бегича за локти, вышибают из пальцев револьвер, заламывают руки за спину, лицом впечатывают в подоконник. И второй, и третий раз, с истинно мутантским наслаждением.
Пока мутанты развлекаются, Горан смотрит в окно и — на тебе! Кого он видит во дворе? Ясное дело, капитана Багрова. И довольно далеко. Тот воспользовался заварушкой, которую Бегич устроил, да и хромает себе, даже не озираясь, к частоколу. А на воротах как раз никого! Все мутанты собрались под Председательским домом, чтобы хорошенько отдубасить дерзкого словенца.
Прощай, капитан, не хромай, не кашляй! Не поминай лихом пассажиров твоего БТРа.
Зоран и Горан сидели на броне. Зоран и Горан упали во сне.
— Горан идёт вразнос. И не вопрос!
Кто это говорит? Ах да, это я сам говорю. Только зачем я такое о себе говорю, это вопрос отдельный. Нет, неправда, Горан не пойдёт. Ни в разнос, ни на стол, ни на блюдо. Горан ведь — человек. И не важно, что намедни за ужином он уписывал за обе щеки ногу родного брата. И обе щеки перемазал кровавой подливой.
Пердун воет и сокрушается по потере, он зажимает ладонью дыры на месте глаз, между пальцев сочатся кровавые слёзы. Заслужил.
— Сварить негодяя Бегича! — слепой каннибал скрежещет крепкими зубами. Бегич тоже что-то заслужил, это понятно и неизбежно.
Но кому-то понятно вовсе иное.
— Этого Бегича — не надо варить! — улыбается предводитель стражников в красных балаклавах. — Этот нужен нам. Сварите-ка лучше, друг Пердун, его родного братца. Тоже Бегич — и точно такой же, разве только на одну ногу короче. Да что я говорю: вы же сами его ногу и пробовали. Вкусно?
Поход в Лесную Елань с Веселином Пайайотовым выдался последним. Уже на следующее утро Братиславу сделалось не до разысканий в области песенного фольклора мутантов. То есть, сначала-то Хомак собирался идти. Нацепил поверх бронежилета ветровку (вышитая Дырой камуфляжная куртка уже дня три, как запропастилась), взял сумку с блокнотами для записи фольклорных образцов, отпер дверь своей комнаты… И столкнулся нос к носу с паном профессором.
Щепаньски пришёл не один. За ним стояло четверо мутантов в красных балаклавах. Личная гвардия Дыры.
Не дожидаясь приглашения, начальник экспедиции и сопровождающие вошли в комнату Братислава. Хомак посторонился, бормоча:
— Если вы всё ещё по поводу Панайотова, то не могу ничего добавить. С вечера я его не видел…
— Панайотов действительно скрылся, — строго поглядел на него пан Кшиштоф, — и его найдут и водворят, куда надо. Но мы сейчас пришли не за тем, — профессор сглотнул. — Дыра… Мы пришли по поводу пани Дыры.
— Вы пришли звать меня к Дыре? — Хомак задохнулся от возмущения. — Так просто, со стражниками — к ней? Нет, пан Кшиштоф, воля ваша, но я не пойду. У меня нет с пани никаких дел. Совсем никаких.
— Да брось, — устало, с некоторым надрывом проговорил Щепаньски, — никто не говорит о свидании. Всё в прошлом.
— Не было, — пытался упорствовать Хомак, — ничего не было!
Пан Щепаньски вяло, с кислым выражением отмахнулся от его слов:
— Было — не было, теперь-то какая разница. Сейчас же идём к пани Дыре! Возражения не принимаю. Сумку можно с собой не брать.
Братислав пожал плечами и вместе с паном Кшиштофом и маскированными мутантами вышел в коридор Председательского дома. Хомак запер за собой дверь комнаты и все шестеро двинулись в сторону покоев пани Дыры.
По пути Братислав решился спросить у Щепаньски:
— Простите моё любопытство, но Панайотова — его за что ищут? Он в чём-то провинился?
— Панайотов? Нет! — рассмеялся пан. — Просто мы ему не доверяем. Ему, а также Милорадовичу, Чечичу, Костичу, — при последней фамилии пан Щепаньски скрипнул зубами, — стоило бы до конца нашей экспедиции посидеть взаперти. На всякий случай.
— Стесняюсь спросить, что за случай вы имеете в виду?
— Ожидаются важные события, — ответил пан Кшиштоф уклончиво, — и лишние глаза некстати.
Что ж, понятно. Болгарин, сербы и македонец — южные славяне, народы заведомо ненадёжные. Их и в экспедицию-то включили в основном для отвода глаз. Но в главные — разведывательные — задачи экспедиции никто их посвящать не собирался. Вот и третьего дня на пир у Дыры их не пригласили, а там ведь много секретов звучало.
Но вот пришли. У дверей стоял чем-то безмерно расстроенный мутант Глиста. Ни слова ни говоря, он посторонился. Нет, чтобы завести своё привычное «доложу госпоже» или что-то в этом роде.
Войдя в покои Дыры, Хомак не сразу догадался, где же госпожа. Только голос из угла: «Привели?» — заставил его повернуть голову.
Пани Дыра возлежала на расстеленной в уголке медвежьей шкуре. Под ней — и на шкуре, и рядом, на дощатом полу — расползалось широкое кровавое пятно. Судя по всему, мерзкая бабища была обнажена, прикрывал её — единственный предмет одежды: камуфляжная куртка с вышивкой по вороту. Скажем так, очень знакомая Хомаку камуфляжная куртка.
Дыра попыталась отворить глубоко запавшие глаза. Не получилось. Тогда она с горестным стоном покрепче запахнулась в куртку. Лужа крови на полу от этого движения немного раздалась вширь.
— Кто её так? — вполголоса произнёс Братислав.
— Будто сам не знаешь, — ожесточённо скрипнул зубами Щепаньски.
— Я — правда, ничего не помню… — слабый лепет вместо решительных возражений, но что делать, если память не возвращается.
Значит, Дыра здесь лежит с того самого пира? А Хомак ещё удивлялся, отчего она его больше не ищет. Надеялся, что разочаровал глупую бабу.
Дыра с усилием распахнула глаза. Её взгляд сфокусировался на Братиславе и внезапно потеплел, на устах пробежала нежная улыбка.
— Это было… незабываемо! — прочувствованно выдохнула Дыра.
— Что незабываемо? — на ум приходили только глупые вопросы, но Хомаку хотелось конкретики. Что, что именно он сделал?
— Всё, что было, — Дыра ещё сильнее расплылась в улыбке, — но как же это было больно! — тут же пожаловалась она. Что за разговор загадками?
— Она умирает, — заметил Хомак, — кажется, потеряла слишком много крови. Вот и болтает что-то не в себе…
— Хоть теперь не паясничай! — сурово оборвал его пан Кшиштоф.
— Нет, пусть говорит, — слабым неверным голосом произнесла Дыра, — мне приятно слышать, как любимый обо мне заботится… — её бескровные пальцы прошлись по вышитому воротнику куртки, ласково погладили обрывки недопоротого имени Хомака: «CHOMA BRUT».