Да, подступала весна, и ветреная мартовская тишина текла по снежной коросте. В эту пору распутиц, непогод и половодий только двоих и встретил Митька: родник в лесу (— как незамерзающее, тысячелетнее сердце бился песок в ручье, приподымаемый подземною струею —) да мужика с клюшкой.

— Эй, чей ты? — закричал тот, издалека уставясь на новые митькины сапоги.

— Я стороньский! — крикнул Митька, дивясь звукам забытого слова. Потом он стал спускаться с горы, захлебываясь ветром и скользя на обмерзшем снегу.

Остальное — как Митька попал к лесорубам и был бит сперва, а потом обласкан; как работал в их артели и пьянел от еды, заработанной тяжким трудом шпалотеса; как огрубел, поступил на завод, учился (великая пора учебы наступала в стране —); как приобрел свое утерянное имя — все это остается вне пределов сего повествования.

И когда входил в лес, по-новому постигая эту, свою вторую родину, — гривастое, как неоседланный конь, ищущий в мире всадника своего, вставало над миром солнце.

1925–1926