Заросли берега росянкой да колокольчиками, — звенели и отзвенели о прежней славе, а новая не доползла. Бородатые люди неизвестной жизни обитают за теми берегами; их пеньковолосые ребятки продают на пристанях землянику, повсюдную нашу ягоду.

— Эй, парнище, — завопит путешественничек потехи ради, — что больно горька земляника-то? Не волчья ль ягода? — И тотчас переглянется ребячья стайка, посмеется на словоохотливого и потупится в землю. — Нешумно, небурно звенят тамошние колокольчики.

Деды, несшие на своих плечах славу губернии, сладили присловье: живем без кладбищ, весело… в Сибири наши кладбища искони! И верно: как ни колеси извилистую русскую дорогу, в сибирских пространствах теряются грустные ее концы. Тому немалые причины. — Усердно сосут реки здешнюю землю, а не справляются с равнинностью. Всюду отыщет путешественничек, если любопытства ради вылезет из пароходной жестянки, болотце с тонкокожими, недеготными березками, папоротными зарослями, с темными бочагами на лесном ручье. (А вода в бочагах красная, отстоенная: хоть карпов разводить!)

Обильные хвощи расползаются по полям: болотится земля. Весной еще и глянец в полях не просох, а уже зачерствелую землю раздирают люди деревянными косулями (— знать, ради сохранения доброго крестьянского имени!). И все же цвели здешние деревни: отхожими кормились промыслами.

Демятино! Сказывано от дедов, за непочтение к родителям посажено на такую болотину село, но нет в округе села богаче Демятина. Сотню лет гордое торговой славой, на всю страну рассылало оно свое обильное, бодрое, искательное племя. Улица здесь весела и не тесна, а дома… только пушкой и пробивать их угрюмую, замшелую толщу. Столетнею резьбою, лучшими вымыслами резчиков, украшены тяжеловесные громады. Давно уж и полы проносились (— не улежать посреди пола яйцу —) и окна скривились старчески, а красота все стоит, нерушимо и пленительно, искусно скрывая тьму и нищету.

Где-то рядом, на Кудеме, в электрическую сбрую сбираются обряжать бешеную силу реки, как впустую расплясавшегося жеребенка. Не верят старые, усмехаются на мудреную забаву молодых: так, придя в беседу к молодежи, глядит надменно столетняя старуха. Оползает отжившая плоть с крепкого костяка, а новая тесна и непривычна: страшна обнаженная живая кость! Потомки богатеев пасут стада на кудеминых поймах, незнамые люди копошатся на Кудеме.

От Рогова наезженная ведет дорога к Демятину, а рядом бежит по осинничкам чистенькая тропка. Она сворачивает к насыпи, она весело попрыгивает через встречные канавки. Гулял бы на той тропке путешественничек, встретил бы Митю, возвращающегося после разлучных лет. Но как переменилось: укоротились детские версты, сморщинились пространства, разучился радоваться лужайкам притупившийся глаз.

Гудящего ликованья был исполнен августовский полдень. Тревожные и стремительные бежали над миром облака. Ветровые волны бились о лесные твердыни. Птица неслась вверху, падала и взвивалась снова, безраздельно даря себя общему потоку, радостно теряя в нем свое безвестное имя. Завиднелась струйчатая лента Кудемы, повеяло на Митю предвестной тоской. Он не пошел на мост, а свернул в сторону и сел у самой воды. Митя не узнавал места, и место не узнавало Митю. Луговина, населенная мельчайшей насекомой жизнью, издавала острый гул, и все-таки стояла тишина, ибо не было звука вразрез общему теченью. Прозрачны августовские полдни! Сладкое забытье охватило Митю; склонясь к темной, неприветной воде, он опустил в нее больную руку, и точно все чудесно остановилось: боль, думы, митин неспокой. Он раскинулся на траве, и тихая земляная прохлада засочилась по нему. Кто-то назвал его по имени, и он не откликнулся, хотя и мерцала еще сквозь ресницы толстая, усатая травина.

Пробужденье его было нерадостно: болело обожженное солнцем лицо, а от реки буревым веяло ветром. Синяя, с прокопченным боком, выметывалась туча на демятинский луг. В грозу Кудема меняла свой наряд; рябая и старая, она злилась и брызгалась на Митю, точно именно он заставлял ее раньше таскать вонючую людскую кладь, а теперь впрягал в тонкие серебряные вожжи. Под вихрем щетинилась трава и ложилась наземь. — Митя равнодушно покинул это место и вскоре увидел отцовский домик.

Кроме свежего пня, не было новшеств, но человечьим голосом распевала на ветру калитка. — Сам не замечая своего волненья, Митя застегнул ворот рубашки, пригладил волосы под картузом и отворил дверь. Никто его не окликнул. Егор Векшин вовсе не сидел на лавке, как за минуту предсказывало воображенье. Изба была пуста, и место на лавке зловеще пусто. В пустых окнах, всегда таких неряшливых, стояло теперь по черепку с нарядным бальзамином, а за окном ветер трепал посеревшие березовые космы. В избяной духоте, пропитанной лекарственными запахами, стояло дружное мушиное гуденье.

— Есть кто дома? — глухо спросил Митька, подаваясь вперед и дивясь непонятной оторопи в руках.

Тотчас на печи зашаркало и зашевелилось. Потом свесились босые жилистые ноги (— и Мите показалось, что самые ноги вздохнули —), а за ногами появилась грязная, беспорядочная борода на опухшем лице.

— Есть дома, — прошумела борода. (Старик отгонял руками черные стаи мух; некоторые бились в самой его бороде.)

Если бы даже десятью бородами оброс отец, узнал бы его Митя; это был не Егор, ни даже тень его. Чужой косолапый старик размашисто лез на Митю, обрадованный даровому развлечению.

— О, не из Москвы ль? — воркотал он, слезая с печи. — Как живут в Москве провославни-те?

— Прыгают православные, — меняясь в лице, сказал Митька и, весь вспотев, сел на лавку, куда ему указывал старик.

— А меня вот мухи заели. Чуть задремлешь, так и примаются. Заедят меня мухи аль нет, как полагаешь? — Он поймал стайку и привычно стиснул их в горстке, но мухи тотчас вылетели из ослабевшего его кулака. — Во, опять лезут! Чего ты на ноги мне смотришь? — говорил старик, выбирая мух из бороды и кидая на пол. — Много ими хожено, много камени попрано. В камотесах в Перму состоял. Пристань Ялабурх на Каме, — не слыхал? Небось, две горы расколол за пятьдесят-то годов, как полагаешь? Карточку сымали с меня и рупь денег дали. Все самород-камень, во множестве, и посреде камня черква сложена на обряд водокачки. Черти, сказывают, сложили… ты как полагаешь?

— Брось, старик! — брезгливо отмахнулся Митя, и палец на руке снова заболел. — Векшины где живут, не знаешь? — Митя упорно всматривался в стариковы глаза, где бессмысленно отражались окно и он сам, искривленные и уменьшенные в размер глаза.

— Таких не знаю, — отвечал старик, подумав. — Вот Серегу-мельника знаю… который на Кудеме-т мастерит. (— Старик имел в виду строящуюся на реке электроустановку. —) Выйдет у них, как полагаешь? — Старик хитрил из боязни, что гость уйдет, оставляя его, одинокого, на съедение мухам. И когда Митя встал, он затормошился, заступая гостю дорогу. — Постой, вот золовка придет, самовар поставит… — И уже со старческим бесстыдством шептал в ухо Мити, что вдовая молодка его не одним только чайком попотчевать могла б захожего удальца.

Митя с жестокой силой оттолкнул старика и выбежал из дома. И опять позади него по-человечьи прогнусавила калитка. Дождь проходил краем, ветер тащил истекающую тучу на юго-восток. Вечер приступал холодный. Митя продрог и вымок, прежде чем добрался до Демятина.

Тихо увядала небесная синева, а в остылом западе стояло солнце, красное, точно после бани, когда Дмитрий приближался к Демятину. Установилось безветрие, и над селом слежалась густая, влажная тишина. В подымающихся росах демятинская колокольня вставала, как багровое видение. Потом солнце укрылось за рваную черту недальнего леска, и очарование иссякло. Дмитрий вошел в Демятино, чтоб под кровлей провести первую свою на родине бесприютную ночь.

Теленок на чужом прогоне встретил его равнодушным мычаньем. Ночь несла Демятину отдохновение от дневных страд, но вдруг перед самым носом Дмитрия проскочили из-за растрепанного овина две ряженые бабы и мужик (судя по высокому хохоту, бабой же был и мужик). Хмельные, они помахивали платочками и голосили непристойную песню. Ни одна собака не облаяла приход Дмитрия: гостеприимство ль?.. С выселок доносилась четкая гармонная трель: все молчало, и только одни трудились на Выселках осатанелые чьи-то пальцы. Галдя и сшибаясь, мальчишки перебежали улицу. Последний, самый маленький, еле передвигал огромные, не по возрасту, сапоги; он деловито спотыкался, не выражая, однако, и тени уныния.