— Женщину, которая пудрит нос, — рассуждал он, прохаживаясь взад и вперед, — уподобляю я неряшливому домкому, который заботится о внешности подвластного строения, нимало не заботясь о блеске внутреннем. Внутренность же есть главное, ибо без внутренности, заметь, прожить нельзя. — Мимоходом он поддел вилкой ягоду из горшочка с вишнями. — Почем? — Осведомился он, строгим взором окидывая накрытый стол.

— Полтинник, Петр Горбидоныч!

— Кисловата, — невозмутимо заметил Чикилев и продолжал прохаживаться. — Теперь скажи, почему я об этом распространяюсь? Характерно, я жду!

— Не знаю, Петя! — чистосердечно созналась Зинка, подпудривая круги под глазами. — Вы бы раму вставили. Опять вам флюс нагонит от окна…

— Не знаешь, хотя живешь со мною почти полгода! — укорил Чикилев, мимоходно прикоснувшись к горшочку с рыжиками. — Характерно, ты не интересуешься своим мужем, как, полагаю, не интересовалась и предыдущими. Духовные запросы тебе — ничто… Ты даже, заметь, не ревнуешь меня. Старорежимец Победоносцев уподоблял женщину, сверх того, и фортуне, которая липнет к дураку и избегает умного. Дмитрий был вор, но ты его ласкала!

— Я жалела Митю, — слабо возразила Зинка.

— Я сказал, что он вор!! — визгнул Чикилев. — Будь я правитель, я бы мыло из таких вываривал, ибо они… именно они мешают строительству новой жизни!

— Вы вроде шавки, Петр Горбидоныч… на все предметы лаете, — возмущенно зашевелилась Зинка, просыпая пудру на подзеркальник, и тут же зевнула.

— Миную твое безответственное заключение, ибо ты есть беременная женщина! — веско отпарировал Чикилев, постучав пальцем по колбасе, качество которой он вынюхивал. — Я возвращаюсь к оборванной мысли. Почему, спросил я тебя? Потому, что я аккуратист. Я уважаю кого следует, на собраниях поддерживаю, правом голоса не злоупотребляю, труд чту, отчисления вношу безропотно, подчиненного употребляю в меру, размышляю в установленных пределах. И вот, например, шкаф, за который я заплатил деньги… а завтра вдруг декрет: все шкафы в государство. Сам свезу и сдам приставленному чиновнику. Тысячу постановлений выдумают, а тысячу первое я сам придумаю и выполню со рвением!

— Шкаф-то дрянь… сам же сбирался на дрова расколоть! — бросила Зинка и шумно встала. В прихожей застучал обернутый в тряпку звонок.

Гости как будто под воротами собрались: ввалились скопом. Пришел Пчхов с Пугелем, притащились Бундюковы, из митькиной (— когда-то —) комнаты вылез брат зинкин, Матвей (— он просидел десять минут и уехал на заседание —), заявился черноватый мужчина без усов, начальство Чикилева, приглашенное для непосредственного ублажения, полминуты спустя набежал сутуловатенький старичок с бородкой, подчиненный Чикилева, и тут же получил колкий упрек за опоздание, а в прихожей уже гудел водопроводный бас гуталинового короля… Сборище выходило занимательное. Все покуда держались вразбивку, разговора не начинали, а потирали руки и поглядывали на стол.

Веселым, приплюснутым голоском Петр Горбидоныч пригласил гостей к столу, а Зинке сделал неприметный жест, чтоб начинала потчевать. Тем временем выпили по рюмке «декретированной», как милостиво сострило начальственное лицо.

— Погодка-то тю-тю, — сказало оно, выбирая рыжичек понежней (— горшочек придерживал Чикилев).

— Разлохматилась погодка! — вздохнул Петр Горбидоныч.

— Да-с… — сунулось лицо подчиненное.

— Вы про что? — покосился Чикилев, нажимая ногой на носок подчиненного. — Может, это в ином смысле было сказано, а вы лезете!

В сущности он ужасно волновался, с тоской поджидая Дмитрия Векшина, появление которого не предвещало благой удачи вечера. Чикилев пригласил на поминки начальство единственно из экономических соображений, но казнился ныне неописуемо. Посадить за один стол начальника и вора казалось ему ехидным кощунством, достойным даже высшей меры наказания. Порой уже представлялось ему, как сидит он за решетчатым окном, распинаемый раскаяньем и в ожидании гибели.

— Махлакова предписано уволить, — зловеще произнесло лицо начальственное.

— Я всегда подозревал в нем неблагополучие. У него тесть — дьякон, — подсказал хозяин, наливая по третьей. — На редкость опасный человек. Намедни читает мне стишки про местком… Я как на шиле сижу, а он полным голосом, даже с поэзией, знаете. «Безумный вы человек, пожалейте детей своих» (— это я ему говорю!), а он мне: «да у меня и детей-то нету». Такая дерзость!

— За что же его так? — спросил Пчхов, нескладно ковыряя свою кильку.

— Э-э, виноват, товарищ? — усмехнулось лицо начальственное, но Пчхов уже не переспрашивал.

Тут начальство потянулось к портвейну, а старичок принялся рассказывать анекдот с таким перцем, что гуталиновый король так и подскакивал, точно его щекотали. Петр Горбидоныч тем временем выскочил в переднюю. Предчувствия не обманули: в полумраке раздевался Митька.

— Здравствуй, Чикилев, — рассеянно сказал он. — А ты пополнел, право пополнел!

— Это от освещения! — скривился тот, довольный уж тем одним, что Митька не сразу начинает скандалить. — Очень, безмерно рад… сочувствую. Брат Геллы Вельтон! — провозгласил он и чинно поклонился.

— …и, кроме того, Дмитрий Векшин, вор, — сухо докончил Митька, направляясь прямо к столу.

— Ххе, шутник-с! — поспешил изъяснить Чикилев. — Мы обхохочемся, бывало, мокрешеньки сидим, а он как ни в чем… э, без улыбочки.

— Но какова же причина этого пиршества? — вопросило начальство, смакуя семгу. — Прямо Валтасарово пиршество… Надо вам, Петр Горбидоныч, ревизийку назначить.

— Поминки… кратковременная подруга жены-с, — преклонил голову Чикилев. — Скромная красавица, совсем юная…

— Ей сегодня было бы тридцать лет, — вставил Митька, останавливаясь взглядом на одной из бутылок.

— Я о возрасте душевном говорю, гражданин! — обиженно прошелестел хозяин.

Пока перебрасывались такими пустячками (— а старичок от усердия таким пустячищем тряхнул, что Петр Горбидоныч испуганно покосился в уголок, где Клавдя жевала свое яблоко —), Зинка обносила гостей индейкой, которая так и позывала каждого принесть вред своему желудку. Усложненная мадеркой, по рецепту бундюковской жены, она таяла, нежно похрустывая.

— Дорогие товарищи, — сказал Чикилев, ужасно краснея, и обвел всех взглядом, выискивая недоброжелателей. Митька в ту минуту беседовал с Пугелем. (— Поминала она меня перед смертью? — угрюмо спрашивал он. — О! — обрадованно затормошился старик. — Ошень ваш бакен хвалил. Он говорил, что ваш бакен густенький ошень… Я плок говорю по-русски! — сознался он, наконец, и горестно махнул рукой.) Петр Горбидоныч неодобрительно покосился в их сторону. — В секрете от всех Чикилев готовился к юбилею одного лица, о приглашении которого к себе и помышлять не смел. В учреждении ходили слухи, что приветствовать юбиляра пошлют непременно Чикилева за его почтительно-трудовой вид. С тех пор Петр Горбидоныч впал в недобрую задумчивость, вскакивал по ночам записать подходящую мысль, заучивал образцы из газет. Он даже заметил места, где он будет отпивать из стакана, если случится стакан. Выступления стали теперь самой существенной потребностью его дней. Он уже начал было, но оборвал и прислушался.

— …как живешь, Зина? — спрашивал Митька, а та почти шаталась от ласки перегорелых митькиных глаз. — Мытаришься?

— Трудно, Митя: жизнь, — отвечала та.

— …блинков по сестрице! — подскользнул к ним Чикилев. — Со сниточками.

— Я уж взял, спасибо, — ответил Митька.

— Еще возьмите, на это хватит. Всех любовничков блинками накормим, и еще самим останется! — Дерзко прошептав это, Чикилев отскочил на середину комнаты. — Граждане, три месяца назад приключилось для всех нас это неприятное переживание, но память о нем свежа, как неостылая земля. Погибла даровитая женщина, которую мы любили столько лет, погибла в петле своего труда, под грустные аплодисменты публики. Да, труд требует героев, ибо жизнь трудна, как метко сказал товарищ Ветчинин…

— Ну, вы преувеличиваете, — польщенно сконфузилось начальственное лицо.