- Жаль только, что это ваш брат, - сказал Грэхем. - Неприятно видеть товарища по оружию, если можно так выразиться, ведущего безнадежное дело.
Нарцисса глядела на него пустым, туманным взглядом.
- В конце концов, мы должны защищать общество, даже если кажется, что оно не нуждается в защите.
- Вы уверены, что он не выиграет? - спросила Нарцисса.
- Видите ли, первый принцип судопроизводства гласит, что одному лишь Богу известно, как поведут себя присяжные. Конечно же, нельзя ожидать...
- Но вы думаете, что он не выиграет.
- Разумеется, я...
- У вас есть веские причины считать так. Должно быть, вам известны факты, о которых он не знает.
Грэхем бросил на нее быстрый взгляд. Потом убрал ручку со стола и принялся писать кончиком ножа для бумаг: "Строго между нами. Я нарушаю присягу, данную при вступлении в должность. Разглашать этого я не имею права. Но, может, вам будет спокойней, если будете знать, что у него нет ни малейшей надежды. Понимаю, каким для него это будет разочарованием, но тут уж ничего нельзя поделать. Мы знаем, что тот человек виновен. Так что, если у вас есть хоть какая-то возможность вывести брата из этого дела, советую ею воспользоваться. Проигравший адвокат все равно что потерпевший поражение спортсмен или оплошавший торговец или врач, его дело уже...".
- И чем скорее он проиграет, тем лучше, не правда ли? - сказала Нарцисса. - Пусть этого человека повесят, и все будет кончено.
Рука Грэхема замерла. Он не поднимал взгляда. Нарцисса сказала спокойным, холодным тоном:
- У меня есть причины желать, чтобы Хорес развязался с этим делом. Чем скорее, тем лучше. Три дня назад Сноупс, тот, что в законодательном собрании штата, звонил мне домой, хотел его разыскать. На другой день Хорес поехал в Мемфис. Зачем - не знаю. Вам придется выяснить это самому. Я хочу, чтобы он развязался с этим делом как можно скорее.
Нарцисса встала и направилась к двери. Грэхем поднялся и, хромая, шагнул вперед, чтобы распахнуть перед ней дверь; она снова бросила на него холодный, спокойный, непроницаемый взгляд, словно перед ней корова или собака и она ждет, пока животное не уберется с пути. Потом вышла. Грэхем прикрыл дверь и неуклюже шагнул, прищелкнув пальцами, но тут дверь отворилась снова; он торопливо схватился за галстук и взглянул на стоящую в дверном проеме Нарциссу.
- Как вы считаете, когда все это кончится? - спросила она.
- Знаете, я... Судебная сессия открывается двадцатого, - сказал он. Это дело будет рассматриваться первым. Скажем... через два дня. Самое большее через три, с вашей любезной помощью. И мне нет нужды заверять вас, что все останется между нами...
Грэхем шагнул к ней, но ее пустой, непроницаемый взгляд остановил его, словно стена.
- Двадцать четвертого, - сказал он. Тут Нарцисса снова взглянула на него.
- Благодарю вас, - сказала она и закрыла дверь.
В тот же вечер Нарцисса написала Белл, что Хорес будет дома двадцать четвертого. Позвонила Хоресу и спросила ее адрес.
- Зачем он тебе? - поинтересовался Хорес.
- Хочу написать ей письмо, - ответила она, в ее спокойном голосе не звучало ни малейшей угрозы. Черт возьми, думал Хорес, сжимая в руке умолкшую трубку, как же вести бой с людьми, которые даже не выдумывают отговорок? Но вскоре он забыл о звонке Нарциссы. До начала процесса он больше ее не видел.
За два дня до начала Сноупс вышел из зубоврачебного кабинета и, отплевываясь, встал у обочины. Достал сигару с золотым ободком, развернул и осторожно сунул в зубы. Под глазом у него темнел синяк, на переносице красовался грязный пластырь.
- Попал в Джексоне под машину, - рассказывал он в парикмахерской. - Но, кажется, я заставлю этого гада раскошелиться, - сказал он, показывая пачку желтых бланков. Спрятал их в бумажник и сунул его в карман. - Я американец. И не хвастаюсь этим, потому что родился американцем. Я всю жизнь был добрым баптистом. Конечно, я не священник и не старая дева; иногда позволял себе поразвлечься с друзьями, но считаю себя не хуже тех, кто старается для виду громко петь в церкви. Однако самая низкая, подлая тварь на этом свете вовсе не черномазый. Это еврей. Нам нужны против них законы. Самые радикальные. Если проклятый подлый еврей может въехать в свободную страну, как наша, только потому, что выучился на юриста, этому пора положить конец. Еврей самая низкая из всех тварей. А самая низкая тварь из евреев - еврейский юрист. И самая подлая тварь из еврейских юристов - это еврей-юрист, живущий в Мемфисе. Раз еврей-юрист может обирать американца, белого человека, и дать ему всего десять долларов за то, что два южных джентльмена: судья, живущий в столице штата Миссисипи, и юрист, который будет со временем большим человеком, как его отец, притом даже судьей, - раз они платят за то же самое в десять раз больше, чем подлый еврей, нам нужен закон. Я всю жизнь был щедрым; все мое принадлежало и моим друзьям. Но если проклятый, подлый, вонючий еврей отказывается платить американцу десятую часть того, что другой американец и к тому же судья...
- Тогда зачем вы продавали это ему? - спросил парикмахер.
- Что? - сказал Сноупс.
Парикмахер глядел на него.
- Что вы хотели продать той машине, когда она сшибла вас? - спросил парикмахер.
- Вот вам сигара, - сказал Сноупс.
XXVII
Процесс был назначен на двадцатое июня. Через неделю после своей поездки в Мемфис Хорес позвонил мисс Ребе.
- Я только хотел узнать, там ли она. Чтобы можно было вызвать ее, если потребуется.
- Она здесь, - сказала мисс Реба. - Но вызывать ее... Мне это не по душе. Не хочу, чтобы здесь появлялись фараоны, разве что по моей надобности.
- Придет просто-напросто судебный исполнитель, - сказал Хорес. Передаст ей бумагу из рук в руки.
- Ну так пусть это сделает почтальон, - сказала мисс Реба. - Все равно он приходит сюда. И форму носит. С виду ничем не хуже любого фараона. Пусть и доставит бумагу.
- Я не потревожу вас, - сказал Хорес. - Не причиню ни малейшего беспокойства.
- Знаю, что не причините, - сказала мисс Реба. Голос ее в трубку звучал тонко и хрипло. - Я вам этого не позволю. Минни сегодня разревелась из-за того гада, что бросил ее, мы с мисс Миртл, глядя на нее, тоже разревелись. Выпили целую бутылку джина. Я не могу этого допустить. Так что не присылайте этих неотесанных фараонов ни с какими письмами. Позвоните мне, я выгоню обоих на улицу, а там пусть их забирают.